Март сиял белизной снега, всё ещё лежавшего на дорогах. Сквозь него проглядывала чернильными пятнами тропинка к дому моей бабушки. Труба на крыше дымилась, а значит, пекутся пироги. Захожу в калитку, а бабуля уже на пороге.
- Здравствуй, моя дорогая!
- Батюшки святы! Доброго здоровьица, мой любимый внучок! Заходи, скоро и пироги подойдут!
Она засуетилась, приглашая меня в дом. Надо сказать, что характер у бабули был удивительный. Например, она до сих пор спала на печи и кровать не признавала. Для бабушки русская печь – это целый мир, настоящее солнце, вокруг которого вращалось всё в доме, подчиняясь его "гравитации", распорядку. Она и грела, и кормила семью, была домашним очагом, а в детстве - местом для ребячьих забав, сказок и небылиц. С любовью и заботой, собирая на стол, бабуля приговаривала:
- Ты садись ближе к печке, мигом согреешься. От нее тепло сухое, мягкое, пахучее… Руки сами тянутся к её белым бокам… Прислонись спиной к печке-матушке! Чуешь её живое, большое, надёжное тепло? Она меня, родимая, и от немцев спрятала, уберегла…
- Как это уберегла? Ты никогда об этом не рассказывала, - удивился я.
- А вот наливай чай, и побалакаем….
-Ты знаешь, внучок, война не щадила никого… Тогда мы жили в небольшом кубанском хуторе Красная Вышка. Семья у нас большая, я была старшей. Когда отца призвали на фронт, пришлось стать матери главной помощницей и нянькой для младших сестер и братьев. Мне тогда было шестнадцать…
Как-то рано утром залаяли собаки во всем хуторе - немцы пришли. Они хватали людей, не щадя ни стариков, ни детей. Две ночи мы не смыкали глаз. Младших братьев и сестер мне удалось спрятать в подвале. А меня забрали в плен…
Нас гнали по хуторам, полям и лесам несколько дней, пока мы не пришли в фашистский лагерь, разбитый в одной из кубанских станиц. Всюду были развешаны флаги с белым кругом в середине, а в нем - черная, режущая глаза паучья свастика. Нас заперли в колхозный амбар, который давеча был для хранения зерна, и держали там несколько дней без еды и воды. Не ведали мы, что с нами будет. Потом стали днем выгонять в поле, приказывали рыть картошку для немецких солдат. Тех, кто не подчинялся, нещадно пороли плетью и подвергали нечеловеческим пыткам. Мою подругу, которая просто попросила воды, забрали. Через несколько часов её привели и кинули в амбар, сама она ходить уже не могла. . . На ней не было одежды… были выколоты глаза…все тело было похоже на кровавый кусок мяса, который стонал …
По пожелтевшей морщинистой щеке бабушки струйками полились слезы…
Я поспешил успокоить, обняв ее:
- Не надо, бабуля, не плачь!
Помолчав немного, она продолжила свой рассказ:
- Я смотрела на своих знакомых хуторян, которые умирали под тяжестью пыток, и думала: неужели я больше не увижу маму, братьев и сестер? Не буду больше бегать по траве и радоваться солнцу? Нет! Я так хочу жить!
Я стала кумекать, где найти закуток, как выбраться из плена! В одну ночь, когда охрана ослабила дозор, я решилась на побег. Я могла быть убита в тот же миг, но страх остаться в плену навсегда перевесил все сомнения. Я потихоньку вышла из амбара и направилась в темноту, меня никто не заметил. Я побежала со всех ног. Мне казалось, что вслед бегут и лают собаки, летят вражеские пули, но я бежала, не чуя боли от падений, усталости…Бежала два дня босиком по лесополосе, пробираясь сквозь дремучие заросли и овраги. Я была измождена, ноги шибко изранены, одежда– в лохмотьях, но в сердце была радость, что наконец-то на свободе. Голодная и уставшая, я то бежала, то шла, продолжая свой путь, полная решимости вернуться домой. На третий день на рассвете я вышла к какой-то деревушке, которая вся выгорела. Огонь поглотил дома с резными наличниками, вишневые и яблоневые сады, виноградники… Казалось, деревушка вымерла. Хаты, сады, огороды – все пошло прахом! Одна печка стояла целёхонькая! Неожиданно я услышала немецкую речь и рев мотоциклов. Где прятаться? Куда бежать? Я залезла в печь и сидела затаив дыхание. Фашисты меня не заметили и проехали мимо. В печке я просидела весь день, пока не наступила ночь. Вдыхая запахи от дыма, древесной смолы, я думала, какое это все-таки счастье: просто жить, дышать, слышать, видеть…
С наступлением темноты я вылезла из печки и опять прытко побежала. На рассвете я увидела знакомые очертания родного хутора. Я кралась по чужим огородам, через капусту, помидоры, скрывалась в зарослях кукурузы… Нашла своих родных! К счастью, все были живы и здоровы, а через несколько дней пришли наши солдаты!
Бабуля встала и заботливо подложила поленья. Только теперь, допивая чай под треск дровишек, я понял, почему моя старушка так трепетно относится к печке. Для нее это жизнь, судьба, частичка чего-то живого, настоящего, материнского, русского!