Осталась ли нежность в людях, прошедших тяжелый жизненный путь? В какие моменты даже самые черствые, грубые люди проявляют доброту и сердечность? Над этими вопросами заставляет нас задуматься автор анализируемого мной текста.
Ф. М. Достоевский раскрывает актуальную проблему соотношения внутреннего мира человека и его поведения в обществе, приводя в пример крестьянина Марея, проявившего родительскую заботу и нежность по отношению к мальчику. Как бы ни был потрепан судьбой этот «грубый, невежественный человек», он все еще был способен на «глубокое и просвещенное человеческое чувство». Это воспоминание позволило герою, через двадцать лет оказавшемуся на каторге, осознать, что у окружавших его каторжников, как и у Марея, есть способность проявлять добрые чувства, любить и сострадать. Страшные и опасные, герою они перестали казаться таковыми: «вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть».
Автор считает, что в каждом человеке, независимо от его судьбы, внешности и положения, есть светлые, возвышенные чувства. Тяжелая жизнь заставила многих людей оберегать эти чувства, не показывать их другим, но в моменты, когда они почувствуют себя в безопасности, такие люди окажутся чуткими, мягкими.
Я согласна с Федором Достоевским. Невероятно трудно убить в человеке потребность любить. Какие бы испытания не выпадали ему на жизненном пути, в душе его останется место теплому, сокровенному и нежному.
В романе Михаила Шолохова «Судьба человека» главный герой Андрей Соколов вынес невзгоды войны и плена, потерю семьи, одиночество и близость смерти. Жизненные испытания сделали его хмурым, грубым, серьезным мужчиной, и без того небогатого на чувства. Однако после того, как судьба отобрала у него все, ради чего стоит жить, Соколов встречает Ванюшку. Черствому на первый взгляд человеку требовалось подарить другому свою любовь и заботу. Какой бы тяжелой не была жизнь героя, маленький сирота не оставил его равнодушным.
В современной литературе так же представлена данная проблема. Волкодав из одноименного романа Марии Семеновой прошел через жестокое убийство семьи, каторгу, он сам научился убивать, не давая пощады своим соперникам. Однако герой никогда не причиняет боли тем, кто ее не заслуживает. Напротив, Волкодав защищает и жалеет слабых, любит своих друзей и готов помочь даже незнакомому человеку. Его мягкая, любящая душа проявляется и в отношении к своему ручному зверьку, летучей мыши, которую он спас от смерти в каторжной темноте.
В заключении следует сказать, что на возвышенные, человеческие чувства способны все люди. В нашей природе есть место не только животной жестокости, но и мягкости, состраданию и любви. В первую очередь человек проявляет эти чувства к детям, потому что не чувствует с их стороны угрозы. Стоит ему почувствовать защищенность в кругу взрослых, как светлая сторона его души выйдет на первый план, к чему и следует стремиться в общении с людьми.
(4)Это был Марей – наш крепостной лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в тёмно-русой бороде. (5)Я немного знал его, но до того почти никогда не случалось мне заговорить с ним. (6)Я в детстве мало общался с крепостными: эти чужие, с грубыми лицами и узловатыми руками мужики казались мне опасными, разбойными людьми. (7)Марей остановил кобылёнку, заслышав мой напуганный голос, и когда я, разбежавшись, уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав, то он разглядел мой испуг.
− (8)Волк бежит! – прокричал я, задыхаясь.
(9)Он вскинул голову и невольно огляделся кругом, на мгновенье почти мне поверив.
− (10)Что ты, какой волк, померещилось: вишь! (11)Какому тут волку быть! – бормотал он, ободряя меня. (12)Но я весь трясся и ещё крепче уцепился за его зипун и, должно быть, был очень бледен. (13)Он смотрел с беспокойною улыбкою, видимо боясь и тревожась за меня.
− (14)Ишь ведь испужался, ай-ай! – качал он головой. – (15)Полно, родный. (16)Ишь, малец, ай!
(17)Он протянул руку и вдруг погладил меня по щеке.
− (18)Полно же, ну, Христос с тобой, окстись.
(19)Но я не крестился: углы моих губ вздрагивали, и, кажется, это особенно его поразило. (20)И тогда Марей протянул свой толстый, с чёрным ногтем, запачканный в земле палец и тихонько дотронулся до вспрыгивающих моих губ.
− (21)Ишь ведь, − улыбнулся он мне какою-то материнскою и длинною улыбкой, − господи, да что это, ишь ведь, ай, ай!
(22)Я понял наконец, что волка нет и что мне крик про волка померещился.
− (23)Ну, я пойду, − сказал я, вопросительно и робко смотря на него.
− (24)Ну и ступай, а я те вослед посмотрю. (25)Уж я тебя волку не дам! − прибавил он, всё так же матерински мне улыбаясь. – (26)Ну, Христос с тобой, − и он перекрестил меня рукой и сам перекрестился.
(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смотрел мне вслед, каждый раз кивая головой, когда я оглядывался. (28)И даже когда я был далеко и уже не мог разглядеть его лица, чувствовал, что он всё точно так же ласково улыбается.
(29)Всё это разом мне припомнилось сейчас, двадцать лет спустя, здесь, на каторге в Сибири… (30)Эта нежная материнская улыбка крепостного мужика, его неожиданное сочувствие, покачивания головой. (31)Конечно, всякий бы ободрил ребёнка, но в той уединённой встрече случилось как бы что-то совсем другое. (32)И только бог, может быть, видел сверху, каким глубоким и просвещённым человеческим чувством было наполнено сердце грубого, зверски невежественного человека и какая тонкая нежность таилась в нём.
(33)И вот когда здесь, на каторге, я сошёл с нар и огляделся кругом, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных каторжников совсем другим взглядом и что вдруг исчезли всякий страх и всякая ненависть
в сердце моём. (34)Я пошёл, вглядываясь в встречавшиеся лица. (35)Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице, хмельной, орущий свою рьяную сиплую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу заглянуть в его сердце.