Не зря говорят, что всё новое – это хорошо забытое старое. Как известно, большинство знакомых нам и любимых нами сюжетов фильмов, книг и прочих произведений культуры имеют под собой некий фундамент из прошлого – авторы могут заявлять об этом прямо или позволить нам узнать ход событий самим. Очевидно, что интерпретация будет существенно отличаться от оригинала под влиянием не только культурно-исторического развития общества, но и восприятия самого автора новой версии. В данном эссе я разберу своеобразие трактовки романа Кристы Вольф «Медея. Голоса» по сравнению с пьесой Еврипида, сформулировав несколько тезисов.
1. Женская доля как центральная тема.
«Каково быть женщиной?» - прогрессивный для времён Еврипида и актуальный для современников Вольф вопрос, который красной нитью проходит через оба произведения. Устами самой Медеи Еврипид пересказывает факты о положении женщины в древнем мире: «за мужей мы платим – и не дешево», «удалить супруга ты не смеешь». Писательница 20 века, конечно же, глубже уходит в психологию (хотя и самому Еврипиду не чужд психологизм), она не ограничивается заявлениями, а вкладывается в нюансы. Теперь мы убеждаемся в незавидном положении женщины не только через речь главной героини, но и через монологи других персонажей. Например, в речи Ясона прослеживается явное пренебрежение:
«Эта баба меня погубит»
«С этими бабами наш брат разве в чём-нибудь может быть убеждён?»
2. Материнство.
Тема женскости/женственности рассматривается также в контексте материнства: во взаимоотношении Медеи со своими детьми (родительница лишает жизни тех, кого сама же создала), и это очевидно в пьесе Еврипида. И в романе Вольф, конечно же, присутствует эта линия, однако теперь уже с другого угла. Теперь мы имеем дело не только с Медеей-матерью, но и матерью Медеи. Именно к ней главная героиня обращается в своём монологе, рефлексируя по поводу событий в своей жизни.
«Ах, мама. Я теперь тоже уже не молода…»
«Тут и ты, мама, не знала бы, что посоветовать, тут сколько ни вопрошай линии руки — все впустую…»
Это интересная интерпретация, ведь типично мы в своих мыслях не обращаемся к кому-то конкретному, либо ведём диалог с самими собой.
3. Оживление персонажей через речь.
В трагедии Еврипида персонажи читают длинные монологи, прибегая к использованию искусных выражений и высоких слов, изредка ограничиваясь короткими фразами. Это традиционно для пьес, ведь они произносятся на сцене и обращены к большому количеству людей одновременно. В романе писательница уходит от такого способа передачи информации (но не полностью). Она старается «очеловечить» персонажей и приблизить их к читателю через речь, которая теперь пестрит разговорными выражениями и максимально приближена к неформальной речи (по крайней мере, в переводе).
«Вечно эта улыбочка, вечно этот взгляд с хитрецой, вечно этот вкрадчивый говорок, когда он заводит речи…»
«И не пришлось бы мне как последнему болвану предстать перед советом старейшин…»
«…мне остался только этот городишко, здесь мне надо обживаться…»
«Не знаю почему, похоже, я опять что-то упустил, я всё время что-то упускаю в кутерьме этого царского дома…»
4. Монологи-голоса.
Несмотря на то что только в названии романа есть указание на некие голоса, это не значит, что их нет в пьесе. Они просто предстают в другой форме, а именно в форме хора. Как мне кажется, хор из пьесы и монологи персонажей из романа имеют общую функцию – анализ происходящего, и разница лишь в том, что голоса в романе анализируют события одновременно с повествованием о них, а не после, как это делает хор. Например, обратимся к монологу Агамеды:
«Словом, Медея приняла меня в стайку своих учениц, как и обещала моей матери, она учила меня всему, что знала сама, однако, против моих ожиданий, держала меня на отдалении, отказывая моей ранимой детской душе в приязни, которой я так страстно желала; лишь много позже, когда я уже пробилась в первые ряды ее учениц, она однажды как бы между прочим заметила — она надеется, я понимаю: ей приходится обходиться со мной строже, чем со всеми прочими, дабы никто не мог сказать, будто дочь ее подруги у нее на особом положении. В тот же миг я ее возненавидела.
Как-то она мне сказала: в жизни нельзя иметь все сразу. Что ж, тогда пусть сама и изведает справедливость своих слов. Нельзя и место храмовой жрицы по праву рождения иметь, и всеобщей любовью пользоваться. Она моей ненависти даже не заметила. Лишь тут, в Коринфе, она снова обратила на меня внимание, после того как я быстренько от наших честных и скучных колхидцев отбилась и стала водить дружбу с коринфскими молодыми людьми. Как-то раз она даже пыталась вызвать меня на откровенность, участливой прикидывалась, все выпытывала, отчего я такая несчастная. Я только рассмеялась в ответ. Слишком поздно…»
5. Суд над Медеей.
В пьесе неизвестно, что произошло с Медеей в конце. Однако в романе писательница обозначает исход судьбы женщины: она подвергается изгнанию. Появление в романе суда не просто так, ведь это еще один способ передать мысли персонажей.
«Я жду. Сижу в каморке без окон, куда меня определили, и жду. Перед дверным проемом, что обозначен слабым проблеском света, стоят двое стражников, спиной ко мне. Там, в большом зале, они меня судят.
Теперь все ясно. Им нужна я…»
6. Ничто человеческое не чуждо.
Продолжая развивать тему психологизма и приближенности поведения персонажей в романе к реальному, можно обратить внимание на реакцию Медеи на измену мужа. Она отвечает изменой на измену, хотя в пьесе оставалась верной ему.
«…меня Медея лишь использовала под предлогом супружества как орудие для проникновения в узкий круг приближенных царской семьи, а на самом деле давно уже утоляла свои женские прихоти на стороне. . . »
7. Проблемы мигрантов.
В романе намного больше политики, чему можно посвятить несколько пунктов. Например, Ясону трудно ужиться в неродном городе («я всё время что-то упускаю в кутерьме этого царского дома, обычаи и нравы которого мне так трудно даются…», а Медея не перестает сравнивать Коринф с Колхидой («А у нас дома? В Колхиде? Не обманываюсь ли я, уверяя саму себя, что там, на родине, было иначе?»)
8. Тоталитаризм.
В романе затрагивается проблема, которой не могло быть места в пьесе, а именно проблема сменяемости политической власти.
«Мы подсчитали: получалось, что царь Эет правит как раз седьмой год второго срока, и среди нас тотчас же нашлись блаженные легковеры, полагавшие, будто Эет и вправду добровольно отречется от престола, стоит только его убедить, что так положено по древнему колхидскому закону. Какие же мы были глупые. Как слепые кутята. . . »
9. Борьба личности с окружением.
В романе Вольф Медея подвергается клевете, она не оказывается виновной в большинстве преступлений. Она становится виновницей из-за своей нетипичности для среды, в которую она попала: «коринфяне говорят, для них всякая женщина, если она пробует жить своим умом, уже необузданная».
10. Смена полюсов.
Ясон уже не предстает в качестве такого уж отрицательного персонажа и перестаёт обвинять Медею в честолюбии, он признаёт ее таланты: «Без неё Колхида так и осталась бы недоступной».
11. Демифологизация.
В пьесе Еврипид упоминает миф о Ино, на которую Гера наслала безумие и которая как Медея убила своих двоих детей. В романе эта линия не присутствует.
12. Судьба Ясона.
В романе, как и в случае с Медеей, описывается исход судьбы Ясона, чего нет в пьесе.
13. Знакомство Ясона и Медеи.
В пьесе не даются обстоятельства знакомства этих персонажей, в то время как в романе эта сцена присутствует: «Да, именно так я ее впервые и увидел: склонившись над струей и подставив воде пригоршни, она пила большими, полными глотками. Я пришел вместе с косматым Теламоном»
14. Композиция.
Возвращаясь к тезису 4, можно сказать о построении романа, таком же хаотичном, как мысли главной героини Медеи. В пьесе же сохраняется последовательность действий.
15. Жестокость Ясона.
Обращаясь к тезису 10, следует упомянуть, что заботливость о потомстве Ясона не сохранилась в романе. Его совершенно не волнует судьба его детей.