Нам не дано предугадать,
Как наше слово отзовётся,
И нам сочувствие даётся,
Как нам даётся благодать, -
писал Ф. И. Тютчев в своём стихотворении.
Зачем необходимо сочувствие, душевная чуткость, отзывчивость? Как происходит развитие душевной чуткости? Именно эти вопросы возникают при чтении текста Дины Рубиной.
Раскрывая проблему душевной чуткости, автор опирается на личный опыт. Рассказчица с иронией пишет о своей молодой самоуверенности, когда она, напечатав три рассказа в столичных журналах, посчитала себя писательницей. Однажды ей пришлось выступать в воспитательно-трудовой колонии перед сверстниками, нарушившими закон. От страха и отвращения она не видела лиц, только ватники. Чтение рассказов не впечатлило уголовников, один из них потребовал спеть. На пятой песне какой-то «ватник» принёс ей стакан воды, и она увидела лица, угрюмые, напряжённые. Она пела им Высоцкого, чувствуя звенящую лёгкость в области души, словно отдала этим «людям с Судьбой» всё, чем в ту пору была полна. Она часто потом вспоминала, как ей хлопали эти её сверстники, «отсечённые законом от общества», и думала, что никогда уже не будут ей так хлопать.
Писательница подводит нас к мысли о том, что душевная чуткость необходима, чтобы разглядеть в человеке человеческое.
Позиция автора мне близка. Нужно проявлять чуткость по отношению к человеку и тогда ты сможешь увидеть в нём человеческие качества.
Приведём литературный аргумент. В пьесе М. Горького «На дне» ночлежники разобщены, не испытывают сочувствия друг к другу, каждое утро начинается у них со скандалов. Но вот появляется странник Лука и своей добротой, внимательностью и сочувствием во многих пробуждает душу. Актёр, узнав о бесплатной лечебнице для алкоголиков, начинает трудиться и собирать деньги на дорогу, поверив в возможность изменить себя к лучшему. Умирающая Анна облегчила себе душу, рассказав Луке о своих страданиях. Настя смягчилась, когда старик поверил в её лживую сказку о красивой любви. В конце пьесы люди становятся добрее, отзывчивее.
Ещё один пример можно найти в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Раскольников, убив старуху процентщицу, испытывает страшное чувство разъединения с людьми. Только Соне Мармеладовой он смог рассказать об убийстве, и девушка не оттолкнула его, не ужаснулась, а пожалела: «Что это вы над собой-то сделали?» Только благодаря отзывчивости, сочувствию и состраданию Сони Раскольников смог встать на путь истинный.
Поведём итог. Мы доказали, что человеку необходимо сочувствие. Не осуждая, а сострадая, мы проявляем в каждом человеческое.
(4)Началось с того, что, учась в девятом классе музыкальной школы при консерватории, я послала в популярный московский журнал один из многих своих рассказов, которые строчила подпольно, кажется, с ясельного возраста. (5)Что мною двигало? (6)Наивная провинциальная наглость.
(7)Рассказ напечатали. (8)Общественность содрогнулась. (9)Из шестнадцатилетней балбески, хронически не успевающей по точным предметам, я разом превратилась в писателя. (10)Я послала второй рассказ — его напечатали! (11)Послала третий — напечатали! (12)А выпороть и усадить меня за алгебру было совершенно некому, потому что на родителей вид моей шкодливой физиономии на страницах центральной печати действовал парализующе.
(13)Однажды осенью меня кротко и очень вежливо попросили выступить перед молодой аудиторией. (14)Меня торопливо уверили:
(15)– Это молодая, пытливая аудитория; доставку в оба конца вам гарантируем.
(16)…В назначенный час я слонялась у подъезда «Общества книголюбов», ожидая обещанный транспорт. (17)В сумке, перекинутой за спину, лежал мой творческий багаж — три столичных журнала с моими рассказами. (18)Мне было восемнадцать лет, в активе я имела: новые джинсы, ослепительной силы глупость и твёрдое убеждение, что я — писатель. (19)Пассив тоже имелся, но незначительный: несколько задолженностей по музыкальным дисциплинам и несчастная любовь за прошлый семестр.
(20)Наконец подкатил транспорт — этакий крытый фургончик для перевозки небольшой компании. (21)Вполне обычный «рафик», если не считать одной странноватой детали: окошки «рафика» были довольно крепко зарешёчены.
(22)Часа через полтора машина остановилась перед высокими железными воротами.
(23)– Это… куда же мы приехали?.. — слабо спросила я.
(24)– Как куда! (25)В воспитательно-трудовую колонию… (26)Нам писателя давно обещали.
(27)Подошли к большому деревянному бараку, вероятно здешнему очагу культуры. (28)Внутри гудело. (29)«Конвою-то у меня маловато», — подумала я обречённо.
(30)Несмотря на состояние сильнейшей анестезии, я отметила, что их актовый зал похож на вагон-теплушку времён войны: длинный, дощатый, битком набитый серо-чёрными ватниками. (31)Лица же над ватниками… (32)Лиц не было. (33)Я их не видела. (34)Страх и отвращение слепили глаза. (35)Были серые, тусклые, бритоголовые рожи. (36)Без возраста.
(37)Ватники, с кочками бритых голов, озверело затопали, засвистели и нецензурно-восхищённо заорали. (38)Зыбким голосом, не поднимая глаз от страницы, я бормотала текст своего рассказа… (39)Вдруг из задних рядов сказали громко и лениво:
(40)– Ну, хвать уже! (41)Пусть поёт…
(42)Я попятилась по сцене, наткнулась на фортепиано и, не удержав равновесия, с размаху села на открытую клавиатуру… (43)И вдруг я увидела путь к спасению.
(44)Решительно плюхнувшись на колченогий стул, я ударила кулаками по басовому и верхнему регистрам, и ватники вдруг заткнулись.
(45)На пятой песне один из ватников на цыпочках принёс стакан с водой и бесшумно поставил передо мной на крышку инструмента… (46)Я потянулась за стаканом воды и бросила взгляд на ватники в зале. (47)И вдруг увидела лица. (48)И увидела глаза. (49)Множество человеческих глаз. (50)Напряжённых, угрюмых. (51)Страдающих. (52)Страстных. (53)Это были мои сверстники, больше — моё поколение, малая его часть, отсечённая законом от общества. (54)И новый, неожиданный, электрической силы стыд пронзил меня: это были люди с Судьбой. (55)Пусть покалеченной, распроклятой и преступной, но Судьбой. (56)Я же обладала новыми джинсами и тремя рассказами в столичных журналах. (57)Глотнув холодной воды, я поставила стакан на крышку инструмента и сказала:
(58)– А сейчас я буду петь вам Высоцкого.
(59)Они не шелохнулись. (60)Сколько я пела — час? три? (61)Не помню… (62)Вспоминаю только звенящую лёгкость в области души, словно я отдала им всё, чем в ту пору она была полна.
(63)Они хлопали мне стоя. (64)Долго… (65)Потом шли за мной по двору колонии и всё хлопали вслед.
(66)… Зарешёченный «рафик» унёс меня в сторону городской вольной жизни, к той большей части моего поколения, которая официально не была лишена конституционных прав.
(67)Всё, пожалуй… (68)Но иногда я вспоминаю почему-то небольшой квадрат скользящего неба, поделённый прутьями решётки на маленькие, голубовато-синие пайки. (69)И ещё вспоминаю: как они мне хлопали! (70)Я, наверное, в жизни своей не услышу больше таких аплодисментов в свой адрес. (71)И хлопали они, конечно, не мне, а большим поэтам, песни которых я пропела, как умела, под аккомпанемент разбитого фортепиано.
(72)Не думаю, чтобы мой неожиданный концерт произвёл переворот в душах этих отверженных обществом ребят. (73)Я вообще далека от мысли, что искусство способно вдруг раз и навсегда перевернуть человеческую душу. (74)Скорее, оно каплей точит многовековой камень зла, который тащит на своём горбу человечество. (75)И если хоть кто-то из тех бритоголовых моих сверстников сумел, отбыв срок, каким-то могучим усилием характера противостоять инерции своей судьбы и выбраться на орбиту человеческой жизни, я льщу себя мыслью, что, может быть, та давняя капля, тот мой наивный концерт тихой тенью сопутствовал благородным усилиям этой неприкаянной души…