Всегда ли изменение языка происходит в позитивную сторону? По тексту К. И. Чуковского «Разговаривают на пляже две женщины…»

Разговаривают на пляже две женщины. Одна говорит другой:
— Это прямо-таки ошеломило меня. Ведь я обожаю собак.
Я прохожу и думаю: до чего хорошо, что, употребляя слова в разговоре, мы не вспоминаем о их первоначальном значении. Слово ошеломить происходит от слова шелом, а шелом (или шлем) — это железная каска, которую древние и средневековые воины носили в бою, оберегая свои черепа от вражьих дубин и мечей. Враги налетали на них и били что есть силы по шелому, чтобы ошеломленные воины валились с седла на землю.
Женщина, сказавшая своей собеседнице, что известие о смерти любимой собаки ошеломило ее, конечно, не представляла себе в ту минуту ни старинных сражений, ни коней, ни кольчуг, ни шеломов: все живые, конкретные образы, связанные со словом ошеломить, уже выветрились из этого слова в течение многих веков. Оно утратило смысл военного термина и полностью отрешилось от тех обстоятельств, которые породили его. Образ давно потух, а самое слово осталось и не утратило своей выразительности.
Нечего и спрашивать о том, хорошо или плохо, что у нас в языке такое большое количество слов, первозданная образность которых потухла. Хорошо или плохо, что в живом разговоре мы употребляем такие слова, прежний смысл которых забыт нами раз навсегда? Полезно ли такое забвение? И нельзя ли без него обойтись? Ответ может быть только один: такое забвение чрезвычайно полезно, и обойтись без него невозможно никак.
Абстрагирующая работа ума человеческого заключается именно в том, что на базе конкретных, зримых и осязаемых образов, связанных с первоначальным значением слов, он создает общие понятия, отвлеченные термины, а это и являет собою одну из важнейших сторон подлинного прогресса языка.
Нельзя же не считаться с непреложным законом всякого нормального языкового развития: умершие значения слов безвозвратно уходят из памяти молодых поколений, начисто забываются ими. Эта склонность молодых поколений к забывчивости нередко обеспечивает языку его правильный рост.
Необходимо только, чтобы это забвение было массовым, гуртовым, всенародным.
Мы не замечаем никакого своеобразия (а также никаких несуразностей), никаких отступлений от здравого смысла в тех явлениях родного языка, к которым мы успели привыкнуть. От долгого употребления в устной и письменной речи они до такой степени примелькались для нашего слуха, что мы уже не вникаем ни в их состав, ни в их происхождение.
В самом деле. Вчера, например, вы сказали о ком-то:
— Он живет у черта на куличках.
И ваши собеседники поняли, что вы хотите сказать, хотя ни вы, ни они не задумались, что же такое кулички, и даже не заметили, что вы упомянули о черте.
Вас поняли, не анализируя отдельных частей этой формулы, совсем не вникая в слова, из которых она состоит. Ее восприняли всю целиком.
Из всего сказанного, как мне кажется, следует, что склонность живых языков ЗАБЫВАТЬ на протяжении столетия первоначальную историю отдельных слов и словосочетаний вполне закономерна, необходима, естественна.
Но есть в нашей речи свежие бессмыслицы, которые не могут быть оправданы давностью: они возникли не дальше вчерашнего дня и объясняются не забвением, а голым невежеством.
Потому что одно дело — забвение первоначального смысла отдельных выражений и слов, как нормальный исторический процесс, а другое — наплевательское отношение к этому смыслу, внушенное цинизмом и неряшеством.
Не нужно забывать, что основа основ языка — это разум.
Мы охотно допускаем нарушение логики, происшедшее в силу того, что подлинный смысл какого-нибудь слова (или комплекса слов) успел уйти из памяти наших дедов и прадедов и благодаря этому санкционирован долговременным употреблением. Но мы не имеем ни малейшего права потворствовать тем бюрократическим выдумщикам, которые, по капризу невежества, пытаются ввести в наш язык такие новые комбинации слов, которые, не имея за собою незапамятной давности, являются в наших глазах издевательством над самыми элементарными нормами человеческой речи.
Я говорю о таких диких словосочетаниях, как, например, прейскурант цен, ибо те, кто создал эту нелепую фразу, не то что забыли, а просто не знали, что прейс это и значит цена.
Такими же недопустимыми представляются каждому из нас выражения мемориальный памятник, хронометраж времени, памятные сувениры, промышленная индустрия, народный фольклор — потому что мемория и значит память; хронос и значит время; сувенир и значит памятный подарок; индустрия и значит промышленность: фольк и значит народ. Те, кто ввел в наш язык эти сумбурные формы, действовали так по невежеству, которое не имеет никаких оправданий.
Только темные люди, не знающие, что эмоция и чувство — синонимы, позволяют себе говорить: эмоциональные чувства.
Эта темнота была простительна в старое время. Знание иностранных языков было в ту пору редкостью, но теперь, когда в СССР нет такой школы, где не преподавался бы либо немецкий, либо английский, либо французский язык, — причем преподавание ведется все лучше и лучше многими тысячами молодых педагогов, знающих, умелых, талантливых, — все эти мемориальные памятники и тому подобные ляпсусы уже не имеют никаких оправданий.
Корней Чуковский