Как блокада может изменить человека? Именно над этим вопросом предлагает задуматься Д. Гранин.
Тема войны довольно часто поднимается в произведениях художественной литературы. Каждый писатель считает своим долгом показать ужасы жестокой бойни, чтобы не допустить её повторения. А Великая Отечественная война как самая смертоносная, самая страшная настолько укоренилась на страницах книг, что в литературе XX века даже появилась отдельная многочисленная группа произведений, ей посвящённых.
Однако война в тексте Д. Гранина показана в уникальном аспекте. Автор, будучи сам участник Великой Отечественной войны не только описывает события на фронте, но и испытания, которое пришлось перенести людям в тылу.
Автор раскрывает проблему с помощью двух ярких примеров.
Первый из них-описание послевоенного Ленинграда. Писатель подчёркивает, что многие архитектурные шедевры этого города не изменились-внешний вид «Северной столицы» остался прежним. А вот восприятие людей, наоборот, стало другим. Невероятные по своей красоте здания теперь «отягощают своей прозрачностью», вокруг читает постоянное ожидание смерти, ощущение её обыденности, массовости. С помощью этого фрагмента автор показывает, как блокада заполоняет всё мысли человека, оставляет отпечаток на его мировосприятии, на его душе.
Не менее важным представляется и второй эпизод-интервью с жителем блокадного города. Гранин уделяет большое внимание последствиям блокады: ожесточение характера, взгляд «надломленного и искушённого человека», гибель веры в «всесилие и совершенство» людей. Таким образом писатель на примере реального, живого человека показывает способность антигуманного отношения к людям навсегда «сломать душу», забрать молодость и жажду жизни.
Эти примеры-иллюстрации тесно связаны между собой и позволяют увидеть глубину затронутой проблемы. Они дополняют друг друга, немного по разному передают одну важную мысль. Можно сказать, что первый пример-рассуждение, которое во втором примере воплощается в частном. Так, второй фрагмент подтверждает мысль, высказанную в первом с помощью достоверных слов человека, пережившего ужасы блокады. Обе иллюстрации также объединяет мотив бренности, безысходности, потерянности.
Так каково же мнение автора? Гранин считает, что самая трагичная особенность блокады в том, что она «остаётся поодаль, но рядом», не исчезает бесследно и поэтому полностью и навсегда меняет человека, испытавшего её.
Итак, позицию автора можно сформулировать следующим образом: блокада врезается в память человека, меняет его характер и взгляд на жизнь, делает ожесточенным, недоверчивым, вселяет чувство обречённости.
С автором трудно не согласиться. Действительно, такое испытание как блокада не может не повлиять на человека. Воспоминания о ней оставляют тёмное пятно на душе человека, делают её «окаменелой», не способной к той жизни, которая была раньше.
Человек, переживший блокаду, привыкает к смерти, начинает видеть её повсюду. Стихотворение А. Ахматовой «Nox. Статуя ночь в летнем саду» воссоздаёт эту атмосферу вездесущей смерти. Лирическая героиня описывает «похороны» одной из статуи в летнем саду. «Ноченьку» на самом деле прятали от обстрелов, стремились уберечь от рук фашистов, но сам этот процесс, действительно вызывает ассоциацию с погребением. Так, появляется мотив смерти как спасения.
Только искусство было способно вновь оживить души жителей блокадного Ленинграда. Спасительным была и Седьмая симфония Д. Д. Шостаковича. Она была написана в оккупированном городе. Композитор, создавая этот шедевр смог перенести голод, холод и усталость, но его душа, окрыленная вдохновением, побуждала его жить и творить.
Таким образом, блокада, бесспорно меняет людей, а на «излечение» от страшных событий может понадобиться немало времени и сил.
(2)Все знаменитые петербургские архитектурные ансамбли на месте, так же прекрасны и мосты, и набережные, и дворцы – с той только разницей, что, как точно определил один ленинградец, они теперь не возвышают душу, а отягощают ее своей призрачностью, «обнаружилась в них способность не только принять смертное запустение, но и стать его принадлежностью вместе с знаменитой землей и коробками сгоревших домов».
(3)Блокада не уходит вместе с иными событиями в тихие заводи прошлого, куда заглядывают лишь от случая к случаю. (4)Особенность блокады – она как бы остается поодаль, но рядом, как нечто такое, что следует всегда иметь в виду. (5)Время от времени с ней сопоставляешь и других и самого себя.
(6)Трупы были на улицах, в квартирах, они стали частью блокадного пейзажа. (7)Массовость смерти, обыденность ее рождали чувство бренности человеческой жизни, разрушали смысл любой вещи, любого желания. (8)Человек открывался в своем несовершенстве, он был унижен физически, он нравственно оказывался уязвим. (9)Сколько людей не выдерживали испытаний, теряли себя!
(10)Рослый этот, красивый человек, умеющий вдумчиво слушать и также вдумчиво произносить только собственное, выношенное, просил не называть его имени. (11)Он говорил сильно и убежденно не только о себе, но и о других, потому что он употреблял местоимение «мы».
(12)Он считал, что в первую очередь погибали физически слабые по здоровью, по возрасту, затем погибали честные, великодушные, не способные примениться к обстановке, где ожесточение и окаменелость души были необходимым условием выживания: «После блокады мир рисовался мне затаившимся зверем. (13)Я ведь встретил блокаду одиннадцатилетним. (14)В таком возрасте трудно противостоять натиску чрезвычайных обстоятельств. (15)Они навязывали свои критерии и ценности как единственно возможные. (16)Я стал подозрителен, ожесточен, несправедлив к людям, как и они ко мне. (17)Глядя на них, я думал: «Да, сейчас вы притворяетесь добрыми, честными, но чуть отними от вас хлеб, тепло, свет – в каких двуногих зверей вы все тогда обратитесь». (18)Именно в первые послеблокадные годы я совершил несколько сквернейших поступков, до сих пор отягчающих мою совесть. (19)Выздоровление затянулось почти на десятилетие. (20)Лет до двадцати я чувствовал в себе что-то безнадежно старческое, взирал на мир взглядом надломленного и искушенного человека. (21)Лишь в студенческие годы молодость взяла свое и жажда полезной людям деятельности позволила стряхнуть с себя ипохондрию. (22)Однако прежняя детская вера в безусловное всесилие и совершенство человека, раздавленная блокадой, уже никогда не возродилась».