Как война повлияла на мировоззрение ребёнка? По тексту А. И. Приставкина

...Что мы знаем о себе? У нас все начинается словом «война». Когда мы начинаем рассказывать о себе, мы узнаем, что у нас было детство, отрочество, юность... Только военное детство, военное отрочество, частью военной была и юность. Война прошибла нас насквозь, как бомба прошибает многоэтажный дом. Однажды мастер завода сказал, глядя на меня, то ли с гордостью, то ли с горечью, но я это запомнил, он сказал: «Эти ребята на картошке выросли».

Он был неточен: на картофельных очистках, на капустных корнях, на крапиве, на камышовых клубнях и еще на чем-то, что нынче уже позабыто, росли мы, сейчас уж и не верится, что все это так и было. Как будто я рассказываю про другого, не про себя, а ведь это было со мной.

Я, не кто-нибудь, при крике сирены сбрасывал с крыши немецкие зажигалки, куда-то ехал на медленных эвакуационных поездах, пытался бежать на фронт на случайном санитарном поезде, просил у рыночных бабок кусок жмыха, опять куда-то ехал, водворялся в колонии и детдома... Сейчас я думаю, что, наверное, мы были не совсем обыкновенными детьми в теперешнем нашем понимании. У меня растет сын, и я никогда не пожелал бы ему такого детства. Но в те военные времена все воспринималось по-иному, все имело иную цену, иной смысл. Меня спрашивают: «Как ты не погиб, не потерялся, не исчез навсегда в том странном, жестоком мире, где рушилось и погибало гораздо более сильное и выносливое?»

Этого я не могу объяснить. Конечно, мог пропасть. Почему же не мог? Ведь некоторые пропадали. Хотя мы не воспринимали тогдашнюю действительность столь драматичной, какой она нам представляется сейчас. В том-то и дело, что война вошла в наше детское сознание как нечто закономерное. Другого состояния мы тогда, не знали. Все было для нас естественным: солдаты, очереди, хлебные карточки, холод и недоедание, выставки трофейного оружия и салюты. Были и среди нас такие же, как мы, ребята, которые носили уже медали. Это были сыны полков, тем или другим путем попавшие на самый край войны, а уже потом — в детдома. И это тоже было для нас обычным. Больше того, мы мечтали о такой же участи и время от времени бежали на фронт. Одним это удавалось, другим нет.

В какой-то автобиографии я писал: «До войны мы мало себя помнили. Первое слово, которое мы узнали, было «война». А кончилась война — мы уже стали взрослыми, с трудом привыкали вернувшихся с фронта отцов называть отцами».

И все-таки, когда меня спрашивают, как нам удалось выжить, я вспоминаю разных людей. По отдельности это часто были задерганные, тоже измотанные войной люди. Но когда вставал вопрос о детях, о нашей судьбе и жизни, эти люди становились выше своих собственных несчастий, и они спасали нас. Вот в этом все и дело, что в каждом отдельном случае я могу назвать конкретно человека, который приходил ко мне на помощь. Господи, сколько их было на нашем пути. Мы читали и слышали о мужестве на фронте, это было закономерно. Но когда люди просто кормили, отогревали нас, сами нуждаясь во всем необходимом,— это, наверное, и было настоящее мужество, никем не взятое на учет, невознагражденное. Это главное, что мне запало в душу с того времени, и оно останется навсегда. Может, это и называется преемственностью поколений, я об этом как-то не задумывался. Когда мы встречаемся друг с другом, сверстники, мы в разговоре узнаем, как много в нас общего — в нас и в наших судьбах...
*Анатолий Игнатьевич Приставкин