Материнская любовь не знает границ. Ради детей родительницы готовы пойти на самые отважные поступки. Мамы тонко чувствуют настроение и желания ребёнка, потому что связаны с ним невидимой нитью. Ради детского счастья они способны пожертвовать собственным. Восхищаясь храбростью и чуткостью таких женщин, Яковлев Юрий Яковлевич раскрывает в своем тексте проблему силы материнской любви.
Так, в приведенном рассказе автор повествует о судьбе героини, чей сын вместе с друзьями оказался осужден за убийство. Родительница всеми силами пытается спасти жизнь ребенка, однако её действия оказываются напрасными.
Продолжая свое рассуждение, обращу внимание на то, что во время мольбы о помиловании мальчика мать оказывается под воздействием сильных эмоций и не думает ни о чем, кроме того, что её сын скоро может умереть: «На меня нашло материнское ослепление. Никого вокруг не существовало. Только мой сын. И для того, чтоб он был, я готова была на любое признание, на любой поступок». Чувства нахлынувшей любви и осознание ценности для нее сына заставляют забыть героиню о трех других ребятах, её учениках, которых на самом деле она любит не меньше.
Далее автор резко противопоставляет материнскую слабость рациональному мышлению, которое приводит женщину в чувства и помогает понять всю суть ситуации.
Прибыв на место казни, любящая мать сталкивается с ребенком взглядом и без слов понимает, что на душе у её мальчика: «Я почувствовала: он боялся встретиться со мной взглядом, чтобы не проявить слабость… По сердцу рванула мысль: я нахожусь на грани страшного предательства». Героиня за короткое мгновение осознает свою ошибку и старается искупить вину. Желая не навредить сыну еще больше и не сделать больнее другим ребятам, женщина произносит: «Они все мои сыновья».
Позиция автора о силе и чуткости материнских чувств предельно ясна. Прозаик трепетно передает волнение главной героини за жизнь ребенка и дополняет ее искреннее желание о том, чтобы душа сына осталась спокойной отважным поступком. Женщина жертвует собственным счастьем и ограждает от ужасного предательства как себя, так и мальчика.
Я полностью согласна с размышлениями автора о смелости и мудрости матерей, и могу подтвердить свои мысли примером из художественной литературы. Так, в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» перед нами предстает образ самоотверженной матери главного героя, Пульхерии Александровны, которая «жертвует» ради сына всем состоянием и даже собственной дочерью. Женщина на протяжении всего произведения пытается устроить счастливую жизнь для Родиона и не верит никаким слухам о нем. Несмотря на это, мать сердцем чувствует грех за душой сына, но никому не позволяет плохо о нем отзываться. Она использует каждую возможность, чтобы сказать о том, что он прекрасный, добрый и образованный человек. Веру в сына Пульхерия Александровна не теряет до последнего. Ей тяжело дается разлука с ребенком, она страдает, не получая известия о сыне, читает его статью и ничего не понимает. Умирает из за чувства сильной любви
В заключение хочу сказать, что любовь женщин к своим детям безгранична. Ради благополучия ребенка любая мать готова пожертвовать всем, что у нее есть. Несмотря ни на что, она будет всегда оставаться на стороне дитя и поддерживать его до самого конца. Мамы тонко и чутко чувствуют все происходящее в душе ребенка, поэтому никогда не останутся равнодушными к его проблемам и переживаниям, даже если ради спокойствия души родного человека нужно будет пожертвовать своим счастьем.
Позиция автора — только о теме, обобщать.
Глаза сына смотрят на меня, хотя самого его давно нет рядом. И вот уже сколько лет я всматриваюсь в них, хочу прочесть ответ на вопрос, мучающий меня всю жизнь, начиная с того далекого страшного дня.
- Ваш сын приговорен к казни.
Я прислонилась к стене. Потом собралась с силами.
- Можно мне видеть коменданта?
Меня пропустили. Комендант сидел на табуретке. На нем был только один сапог. Другой он держал в руке и придирчиво осматривал.
Комендант, вероятно, страдал лихорадкой, потому что его лицо было желтым и на нем проступали следы недосыпания и усталости. Под глазами начинали вырисовываться темные мешки. - Я пришла умолять вас о моем сыне!
- Умолять? О сыне? Ему надо помочь?
- Он приговорен к казни.
Мейер вытер лоб ладонью.
- Он работал на лесопилке...
- Ах, лесопилка! - Он как бы вспомнил о лесопилке. - И ваш сын... Понимаю, понимаю...
Я не могла взять в толк - издевается он надо мной или сочувствует. Хотела думать, что он сочувствует. Смотрела на него глазами, полными слез.
- Эти глупые, неразумные мальчишки убили часового, - после недолгого молчания сказал комендант.
- Я отдаю себе отчет, насколько это вам сложно, немыслимо трудно, заговорила я. - Но умоляю вас войти в мое положение.
- Понимаю, - сказал он и как бы ушел в себя.
Я поверила, что он сочувствует мне, ищет выхода. И чтобы он самостоятельно не пришел к отрицательному решению, я заговорила:
- Ваша мать жива?
- Моя матушка? - Он слегка посветлел. - Моя матушка?
По-немецки это звучало "мейн муттерхен".
- Она служит в госпитале в Дюссельдорфе. Старшей фельдшерицей. Вы знаете, - комендант оживился, - она чем-то похожа на вас, хотя вы значительно моложе.
- Все матери похожи друг на друга.
- Совершенно верно, - он как бы перенесся в далекий Дюссельдорф, в родной дом, к своей муттерхен. Потом он сказал:
- Одного часового убили четверо юношей... Это вполне могли сделать и трое. Не правда ли?
- Правда, - отозвалась я.
- А один мог быть задержан случайно. Могло ведь так случиться?
- Могло, - с готовностью подтвердила я.
На меня нашло материнское ослепление. Никого вокруг не существовало. Только мой сын. И для того чтоб он был, я готова была на любое признание, на любой поступок. Пропала гордость. Обязанности перед близкими людьми. Только бы он жил! В надежде выиграть, я играла с Мейером в игру, которую он мне предложил.
Комендант покосился на часы и сказал:
- Вам придется поторопиться, госпожа учительница, казнь произойдет через пятнадцать минут.
- Куда мне бежать?
- Бежать не нужно. Вас довезут на автомобиле. Тут недалеко. Километра полтора. - Он крикнул: - Рехт!
Появился длинный, худой Рехт. Жаркая, слепящая радость обволокла меня. Я спасла сына!
Мальчики стояли у освещенной солнцем кирпичной стены. Их было четверо. Все четверо - мои ученики. Они были такими, какими я привыкла их видеть всегда. Только неестественно бледны, словно припекающие лучи не касались их, а скользили мимо. И со стороны казалось, что четверо ребят загорают на солнце.
Машина остановилась. Я нетерпеливо спрыгнула на землю. Вслед за мной, согнувшись вдвое, из машины выбрался длинноногий Рехт. Он распрямился и крикнул:
- Сын госпожи учительницы может отойти от стены! Который из вас сын госпожи учительницы?
Мой сын не шелохнулся. Он стоял неподвижно, как будто команда Рехта его не касалась. Тогда я сделала еще несколько шагов и встретилась взглядом с Кирюшей. В этой маленькой героической шеренге, застывшей у кирпичной стены в ожидании своего последнего часа, мой сын был крайним справа.
Он по привычке опустил голову и смотрел исподлобья куда-то в сторону. Я почувствовала - он боялся встретиться со мной взглядом, чтобы не проявить слабость. Его веки слегка вздрагивали. Глаза смотрели виновато. Перед кем он чувствовал вину? Передо мной или перед самим собой? Но, может быть, никакой вины в его взгляде не было и то, что я принимала за вину, было печалью расставания?
Он знал, что сейчас его жизнь находится в моих руках. Стоит мне кивнуть - "вот мой сын", - и не будет кирпичной стены, не будет фашистов с автоматами, не будет удушающего ожидания смерти.
- Госпожа учительница, пора, - сказал длинный Рехт. - Вы задерживаете казнь... Может быть, здесь нет вашего сына?
Я вздрогнула. По сердцу рванула мысль: я нахожусь на грани страшного предательства. Спасая сына, я одновременно предаю его. Предаю его, и Кирюшу, и отчаянного Дубка, и осиротевшего Мишу. Умирать всегда тяжело. Но куда тяжелее расставаться с жизнью, если тебя предал близкий человек...
Я вдруг почувствовала, что все четверо одинаково дороги мне близость смерти уравняла их в моем сердце.
- Госпожа учительница!.. Берите любого и уходите. Слышите?
Слова Рехта, как пули, просвистели над моим ухом. Я взглянула на сына. Кирпичная стена показалась мне сложенной из детских кубиков. А его я увидела совсем маленьким. В кроватке с сеточкой. Его мучила корь. Он метался в жару. Но почему-то не тянулся ко мне, а забился в уголок, чтобы там перестрадать в гордом одиночестве. Он и сейчас не звал меня на помощь.
Длинный Рехт положил мне руку на плечо. Я повернулась и сказала:
- Они все мои сыновья.