В обществе есть бунтари. Но не только те, что громят витрины и оставляют свой “след” на городских стенах, а ещё и те, что, грубо говоря, встают против системы: они отрицают давно сложившиеся уклады, предпочитая им нечто иное. Об этом рассуждает А. И. Герцен в своём очерке. В его тексте поднимается проблема отрицания традиционных жизненных ценностей и укладов.
Прочитав это произведение я задумалась о том, что некоторые люди, всерьез увлеченные той или иной деятельностью не могут смириться с тем, что есть те, кто может быть заинтересован в чём-то ином, кто имеет иные взгляды на жизнь. В произведении рассматривается две условные позиции: Химик, погружённый в естественные науки, материалист, нигилист, интроверт и эгоист, не признающий женского общества и сам рассказчик, вероятно, юный молодой человек, занимающийся литературой, вечно несогласный с зачастую эгоистическими высказываниями Химика. Рассказчику непонятно, почему Химик предан науке и почему он отрицает своё духовное начало. Между ними идёт некоторое противостояние. И я думаю, что в произведении это конфликт не просто между гуманитарием и химиком, это конфликт между материалистом и идеалистом. Излишний материализм усиливает эгоцентризм Химика, не даёт считать себя частью общества, а возвышает над другими людьми и не даёт ему почувствовать себя живым. Когда рассуждаешь об этом персонаже, невольно проводишь ассоциации с героем романа Ивана Сергеевича Тургенева “Отцы и дети” Евгением Базаровым. Он и Химик похожи — оба они одиноки, каждому из них чужды чувства, чуждо общество людей, а когда дело доходит до общения, конфликтов не избежать. У каждого из этих героев есть отличная подруга — наука. Она овладевает ими, отключает их сердца и развивает их мозг.
Сложно не согласиться с позицией писателя. Ведь, если бы в обществе упразднились все идеалы и нормы, это привело бы к неспособности людей контактировать друг с другом, проявлять эмпатию. Подобное означало бы лишь одно — полную моральную деградацию общества.
Исходя из своих размышлений, могу прийти к выводу, что отрицание духовно-нравственных ценностей — может привести к отторжению человека обществом, к полной апатии и духовной деградации личности.
(3)Мои родственники называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
(4)С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьёзно занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил «пустые» занятия литературой и принялся за естественные науки. (5)Химик дал мне речь Кювье о геологических переворотах. (6)Видя, что чтение у меня идёт на пользу, он предложил превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже собственное руководство. (7)Он на своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учён, остёр и даже любезен, но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутана его всё интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию, которую считал болтовнёй.
(8)Он не был ни консерватором, ни отсталым человеком, он просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм — исключительное начало всех действий, находил, что его сдерживает только безумие одних и невежество других.
(9)Меня возмущал его материализм. (10)Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика.
(11)Его взгляд отличался спокойствием, последовательностью, завершенностью и напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. (12)«Кант принимает гипотезу Бога», — сказал ему Бонапарт. (13)«Государь, — возразил астроном, — мне в моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе».
(14)Взгляд его становился ещё безотраднее во всех жизненных вопросах.
(15)Он находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло, как на звере; что всё - дело организации, обстоятельств и вообще устройства нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать. (16)Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался, что он прожил тридцать лет, не любя ни одной женщины. (17)Впрочем, одна тёплая струйка в этом охлаждённом человеке ещё оставалась, она была видна в его отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость её, насколько умел, покоем и вниманием.
(18)Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они высказывались случайно, вызывались мною. (19)Он даже нехотя отвечал на мои романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал улыбаясь и с той деликатностью, с которой большой старый мастиф играет со шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. (20)Но это-то меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался к разговору, не выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. (21)Впоследствии, то есть лет через двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего отца; разумеется, он был прав в трёх четвертях всего, на что я возражал. (22)Но ведь и я был прав.
(23)Есть истины, которые, как политические права, не передаются раньше известного возврата.
(24)Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение; ещё лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет, что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные и интегральные исчисления.
(35)Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед её независимостью — где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться тёмной водой по всему разумению.
(По А. Герцену*)
*Александр Пванович Герцен (1812-1870) — русский публицист, писатель, педагог, философ, автор мемуарной хроники «Былое и думы».