В обществе есть бунтари. Но не только те, что громят витрины и оставляют свой “след” на городских стенах, а ещё и те, что, грубо говоря, встают против системы: они отрицают давно сложившиеся уклады, предпочитая им нечто иное. Об этом рассуждает А. И. Герцен в своём очерке. В его тексте поднимается проблема отрицания традиционных жизненных ценностей и укладов.
Прочитав это произведение я задумалась о том, что некоторые люди, всерьез увлеченные той или иной деятельностью не могут смириться с тем, что есть те, кто может быть заинтересован в чём-то ином, кто имеет иные взгляды на жизнь. В произведении рассматривается две условные позиции: Химик, погружённый в естественные науки, материалист, нигилист, интроверт и эгоист, не признающий женского общества и сам рассказчик, вероятно, юный молодой человек, занимающийся литературой, вечно несогласный с зачастую эгоистическими высказываниями Химика. Рассказчику непонятно, почему Химик предан науке и почему он отрицает своё духовное начало. Между ними идёт некоторое противостояние. И я думаю, что в произведении это конфликт не просто между гуманитарием и химиком, это конфликт между материалистом и идеалистом. Излишний материализм усиливает эгоцентризм Химика, не даёт считать себя частью общества, а возвышает над другими людьми и не даёт ему почувствовать себя живым. Когда рассуждаешь об этом персонаже, невольно проводишь ассоциации с героем романа Ивана Сергеевича Тургенева “Отцы и дети” Евгением Базаровым. Он и Химик похожи — оба они одиноки, каждому из них чужды чувства, чуждо общество людей, а когда дело доходит до общения, конфликтов не избежать. У каждого из этих героев есть отличная подруга — наука. Она овладевает ими, отключает их сердца и развивает их мозг.
Сложно не согласиться с позицией писателя. Ведь, если бы в обществе упразднились все идеалы и нормы, это привело бы к неспособности людей контактировать друг с другом, проявлять эмпатию. Подобное означало бы лишь одно — полную моральную деградацию общества.
Исходя из своих размышлений, могу прийти к выводу, что отрицание духовно-нравственных ценностей — может привести к отторжению человека обществом, к полной апатии и духовной деградации личности.
— Он химик, он ботаник,
Князь Фёдор, наш племянник,
От женщин бегает и даже от меня.
(3) Мои родственники называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
(4) С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьёзно занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил «пустые» занятия литературой, а принялся бы за естественные науки. (5)Он дал мне речь Кювье о геологических переворотах и де Кандолеву растительную органографию. (6)Видя, что чтение идёт на пользу, он предложил свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже своё руководство. (7)Он на своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учён, остёр и даже любезен; но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутанга его всё интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию, которую считал болтовнёй. (8)Он не был ни консерватором, ни отсталым человеком, он просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм — исключительное начало всех действий, и находил, что его сдерживает только безумие одних и невежество других.
(9)Меня возмущал его материализм. (10)Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. (11)Его взгляд отличался спокойствием, последовательностью, завершённостью и напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. (12)«Кант принимает гипотезу бога», — сказал ему Бонапарт. (13)«Государь, — возразил астроном, — мне в моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе».
(14)Взгляд его становился ещё безотраднее во всех жизненных вопросах. (15)Он находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло, как на звере; что всё — дело организации, обстоятельств и вообще устройства нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать. (16)Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался, что он прожил тридцать лет, не любя ни одной женщины. (17)Впрочем, одна тёплая струйка в этом охлаждённом человеке ещё оставалась, она была видна в его отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость её, насколько умел, покоем и вниманием.
(18)Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они высказывались случайно, вызывались мною. (19)Он даже нехотя отвечал на мои романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал улыбаясь и с той
деликатностью, с которой большой, старый мастиф играет со шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. (20)Но это-то меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался к разговору, не выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. (21)Впоследствии, то есть лет через двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего отца; разумеется, он был прав в трёх четвертях всего, на что я возражал. (22)Но ведь и я был прав. (23)Есть истины, которые, как политические права, не передаются раньше известного возраста.
(24) Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение; может, ещё лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет, что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные и интегральные исчисления.
(25) Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед её независимостью — где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться тёмной водой по всему разумению.