Как часто мы в спешке, в жизненной суете или от нерешительности не делаем того, что нужно, чего хотелось, в чем была необходимость для себя или для других. Об этих несовершенных поступках мы потом сожалеем, испытывая стыд, раскаяние или грусть. Стоит ли откладывать на потом то, что хотел сделать? Именно этот вопрос задает Юрий Васильевич Бондарев в миниатюре «Свет в окне», входящей в состав сборника «Мгновения».
Размышляя над проблемой, автор в лирическом монологе взволнованно говорит о своих чувствах. Они связаны с ощущением неразгаданной тайны, вызванной ежевечерними встречами с маячком настольной лампы за занавеской. Видя его во время прогулок, лирический герой-рассказчик представлял человека с лицом, иссечённым сеточкой морщин вокруг прищуренных глаз, сидящего за столом над книгами. Рассказчику он казался неизвестным другом, хотелось с ним познакомиться. Он даже представлял в воображении, как это сделает, «но не решился, не постучал». Мы видим, что человеку хочется найти хорошего друга, с которым будет просто, интересно, но это желание существует в подсознании, в мечтах, хотя для его осуществления стоит только постучать в дверь деревянного домика. Может быть, мечтать проще и приятнее, чем действовать?
А вторая часть текста начинается с союза «но», потому что тайне и чувству возможного счастья от общения с воображаемым другом противопоставляется суровая действительность. Хотя «спустя два месяца ничего не изменилось», но «окно в домике не горело». Ю. В. Бондарев дает деталь за деталью, которые показывают нарастание тревоги в душе героя — «окно сумрачно отблёскивало стёклами, занавеска висела неподвижно, не теплилось на ней оранжевое зарево»… И наконец в распахнутом окне появилась «пожилая женщина с мужским лицом и мужской причёской», которая «смотрела в пространство отсутствующими глазами». Это стало знаком того, « что случилось несчастье»… Смерть человека, с которым так и не познакомился рассказчик, вызывает сожаление, раскаяние, ведь можно было поторопиться. Только сейчас до конца герой осознал: воображаемый человек за окном «был нужен как близкий друг». Такое понимание пришло слишком поздно.
Оба фрагмента, контрастные по эмоциональной окраске, всё же работают на раскрытие одной мысли о позднем сожалении, вызванном нерешительностью человека.
Бондарев смог подвести нас через описание чувств к решению философско-этической проблемы: не совершённые вовремя поступки вызывают разочарование, горечь сожаления, потому что невозможно вернуть упущенные возможности.
Я согласна с мнением автора. Действительно, в жизни нужно успеть сделать то, о чем ты мечтал или считал своим долгом — недостаточно только воображать, а не действовать. Обстоятельства иногда бывают неотвратимы — расставания, смерть, болезни и, наконец, время. Подтверждением данной мысли может служить рассказ Ю. В. Бондарева «Простите нас!». В нём тема запоздалого сожаления раскрывается на образе известного конструктора Павла Георгиевича, который, оказавшись проездом в родном городе, случайно забрёл на огонёк к учительнице математики Марии Петровне. Увидев её, узнав, как она следит за достижениями своих бывших учеников, он осознал, что в его собственных успехах и успехах его одноклассников есть и вклад старой, одинокой учительницы. Но про неё все бывшие ученики забыли. Ему стало стыдно, досадно за себя и друзей. Вот почему он отправляет телеграмму со словами: «Простите нас!». Кажется, Павлу Георгиевичу удаётся хотя бы немного исправить свою ошибку. А вот в рассказе
К. Г. Паустовского «Телеграмма» девушка Настя откладывала на потом поездку к больной матери. Но ни важная работа в Союзе художников, ни переполненные поезда, ни деньги, которые отсылала героиня матери, — ничто не снимет с неё «непоправимой вины, невыносимой тяжести» за то, что она не простилась перед смертью с самым родным, близким человеком, лишила тепла и внимания ту, которой обязана жизнью. События, изображённые в данных произведениях, тоже, как и в рассматриваемом тексте, вызывают у героев чувство позднего раскаяния за несовершённые когда-то ими поступки.
Вот почему необходимо жить так, чтобы позже не вспоминать с грустью, досадой и горечью о том, что не сделано из-за малодушия, лени или нерешительности. Всё в жизни нужно делать вовремя.
(2) Неизменно каждый вечер меня встречал в переулке этот домашний маячок в деревянном домике, загороженный занавеской огонёк настольной лампы, — и я представлял натопленную комнату, стеллажи, заставленные книгами по всем стенам, потёртый коврик на полу перед диваном, письменный стол, стеклянный абажур лампы, распространяющий оранжевый круг в полумраке, и кого-то, мило сутуловатого, в старческих добрых морщинах, кто одиноко жил там, окружённый благословенным раем книг, листал их ласкающими пальцами, ходил по комнате шаркающей походкой, думал, работал до глубокой ночи за письменным столом, ничего не требуя от мира, от суетных его удовольствий. (3)Но кто же он был — учёный, писатель? (4)Кто?
(5)Раз прошлой весной (в набухшей сыростью мартовской ночи всюду капало, тоненько звенели расколотые сосульки, фиолетовыми стёклышками отливали под месяцем незамёрзшие лужицы на мостовой) я глядел на знакомое окно, на ту же зеленовато-тёплую, освещённую изнутри занавеску, испытывая необоримое чувство. (6)Мне хотелось подойти, постучать в стекло, увидеть колыхание отодвинутой занавески и его знакомое в моём воображении лицо, иссечённое сеточкой морщин вокруг прищуренных глаз, увидеть стол, заваленный листами бумаги, внутренность комнатки, заполненной книгами, коврик на полу... (7)Мне хотелось сказать, что я, наверное, ошибся номером дома, никак не найду нужную мне квартиру — примитивно солгать, чтобы хоть мельком заглянуть в пленительный этот воздух чистоплотного его жилья и работы в окружении книг — казалось, единственных его друзей.
(8)Но я не решился, не постучал. (9)И позднее не мог простить себе этого.
(10)Нет, спустя два месяца ничего не изменилось, всё было по-прежнему, а в тихоньком переулке была весна, майский вечер медленно темнел в глубине замоскворецких двориков; среди свежей молодой зелени зажигались фонари над заборами, майский жук с гудением потянул из дворика, ударился о стекло фонарного колпака, упал на тротуар, замер, потом задвигал ошеломлённо лапками, пытаясь перевернуться. (11)Тогда я помог ему, сказав зачем-то: «Что ж ты?..* (12)Он пополз по тротуару к стене дома, к водосточной трубе (она была в трёх шагах от окна), а я почувствовал какое-то внезапное неудобство, глянувшее на меня из майских сумерек.
(13)Окно в домике не горело. (14)Оно было как провал...
(15) Что случилось?
(16) Я дошёл до конца переулка, постоял на углу, вернулся, надеясь увидеть знакомый свет в окне. (17)Но окно сумрачно отблёскивало стёклами, занавеска висела неподвижно, не теплилось на ней преоранжевое зарево, как бывало по вечерам, и в один миг всё стало неприютным, и показалось, что там, в невидимой этой комнатке, произошло несчастье.
(18)С беспокойством я опять дошёл до угла и, уже подсознательно торопясь, вернулся в переулок. (19)Я внушал себе, что сейчас вспыхнет зелёный свет на занавеске и всё в переулке станет обыденным, умиротворённым...
(20) Свет в окне не зажёгся.
(21) А на следующий день я почти бегом завернул по дороге домой в соседний переулок, и здесь неожиданное открытие поразило меня. (22)Окно было распахнуто, занавеска отдёрнута, выказывая нутро комнаты, книжные полки, какую-то карту на стене, — всё это впервые увидел я, не раз представляя моего неизвестного друга за вечерней работой.
(23) Пожилая женщина с мужским лицом и мужской причёской стояла у письменного стола и смотрела в пространство отсутствующими глазами.
(24) Тотчас она заметила меня, рывком задёрнула занавеску — и шершавый холодок вполз в мою душу. (25)И дом, и переулок, и окно представились мне ложными, незнакомыми.
(26)И я понял, что случилось несчастье, что мой воображаемый друг, тот седенький старичок с шаркающей походкой, к которому так тянуло меня душевно, был нужен мне как близкий друг.