Прочитав текст Владимира Осиповича Богомолова, можно заметить несколько его проблем. И тема войны, и искусства в её время, всё это описано кратко, но в то же время ёмко. Главный герой вспоминает ужасные моменты во время сражения против немцев. Драка против дюжего эсэсовца, нехватка воды, сил, выстрелы с высоты в пулемётном окопчике — всё это оставило герою впечатлений надолго. Такое вспомнить страшно, а куда денешься. Кажется, что уже ничего не поможет отвлечься от этих ужасных воспоминаний, но главный герой всё-таки находит выход. Чтение — вот, что помогает нашему незнакомцу вспомнить, что есть на свете ещё много прекрасного, и война — не конец.
Последнее время пулемётчик видел только войну, и даже если ему удавалось в свободные минуты отвлечься и прочитать какой-нибудь однотомник, то отдаться в спокойной обстановке книге полностью он не мог. Получается, что искусство помогало главному герою в самые тяжёлые минуты его жизни. Он и сам признаётся, что книгу он читал жадно, с восторгом. «На передовой я не раз урывками, с жадностью, и восторгом читал сборничек…». Многие четверостишия он уже знал наизусть и даже декламировал их.
Стоит заметить, что пулемётчик читал именно классика русской литературы — С. А. Есенина. Потому что ни один поэт из чужой страны не сможет описать те степи, луга Родины так прекрасно. Сергей Александрович действительно писал очень красиво и из его произведений можно было извлечь что-то своё, родное. В его стихотворениях заметны черты патриотизма, которые и помогали нашему незнакомцу-пулемётчику справиться с страшными мыслями во время войны. Главный герой текста приводит такие строки:
«…Ах поля мои, борозды милые,
Хороши вы в печали своей!
Я люблю эти хижины хилые
С поджиданьем седых матерей…»
Может быть, эти строки и тронули несокрушимого бойца. Краткое описание Родины, напоминало, за что он воюет, может поэтому он и справлялся с этим тяжёлым грузом на душе — воспоминаниях о войне.
Приведённые мной два примера-иллюстрации, дополняя друг друга, показывают насколько важно искусство не только в мирное, но и в военное время.
Позиция автора проста и понятна: искусство — некий оберег человека, в котором он может найти то, что ближе ему. С автором трудно не согласится, ведь искусство очень важное направление, которое нельзя оставлять в стороне.
Богомолов довольно понятно описал проблему функции искусства во время войны. Не зря оно помогает многим забыть плохие моменты. Искусство не подлежит забвению, вот что я думаю. И забывать его нельзя потому, что в него вложены чувства других людей, которые помогают нам отвлечься и найти себя.
Голубые, с перламутровым отливом стрекозы висели над самым зеркалом воды и над берегом; я было попытался поймать одну, чтобы рассмотреть хорошенько, но не сумел.
С удовольствием вдыхая чудесный душистый воздух, я медленно шел вдоль берега, глядел и радовался всему вокруг.
Как может перемениться жизнь человека! Просто даже не верилось, что еще недавно я, изнемогая от жары, напряжения и жажды, сидел в пулеметном окопчике на высоте 114 (я стрелял лучше других и в бою, когда мог, всегда брался за пулемет) и короткими отрывистыми очередями косил рослых, как на подбор, немцев из танковой гренадерской дивизии СС "Фельдхернхалле", перебегавших и упрямо ползших вверх по склону.
Как-то не верилось, что совсем недавно, когда кончились патроны, не осталось гранат и десятка три немцев ворвались на высоту в наши траншеи, я, ошалев от удара прикладом по каске и озверев, дрался врукопашную запасным стволом от пулемета; выбиваясь из сил и задыхаясь, катался по земле с дюжим эсэсовцем, старавшимся - и довольно успешно - меня задушить, а затем, когда его прикончили, зарубил немца-огнеметчика чьей-то саперной лопаткой.
Все это было позавчера, но оттого, что я сутки спал и только проснулся, оттого, что это были самые сильные впечатления последних дней, мне казалось, что бой происходил всего несколько часов тому назад.
Я не удержался, раскрыл на ходу томик и начал было вполголоса читать, однако тут же решил покончить сперва со всем малоприятным, но неизбежным. На небольшом песчаном пляжике я скинул сапоги, быстро разделся и дважды старательно выстирал грязные, пропитанные потом, пылью, ружейным маслом и чьей-то кровью гимнастерку и шаровары, ставшие буквально черными портянки и пилотку. Затем, крепко отжав, развесил все сушиться на ветках орешника, спустился в воду и, простирнув самодельные плавки, начал мыться сам. Я намылился и со сладостным ожесточением принялся скрести ногтями голову и долго скоблил и тер все тело песком, пока кожа не покраснела и не покрылась кое-где царапинками. Последний раз я мылся по-настоящему недели три назад, и вода около меня, как и при стирке, сразу сделалась мутновато-темной.
Потом я плавал и, ныряя с открытыми глазами, гонялся в прозрачной воде за стайками мальков и доставал со светлого песчаного дна раковины и камешки; самые из них интересные и красивые я отобрал, решив, пока мы будем здесь находиться, составить небольшую коллекцию. Дома, в Подмосковье, у меня хранился в сенцах целый сундук всяких необычных камешков и раковин - собирать их я пристрастился еще в раннем детстве.
Немного погодя я вышел на берег, ощущая бодрость и приятную легкость во всем теле и чувствуя себя точно обновленным. Перевернув на ветках орешника быстро сохнувшие гимнастерку и шаровары, я со спокойной душой взял наконец книжку.
Я любил и при каждой возможности читал стихи, но Есенина открыл для себя недавно, когда в начале наступления, в развалинах на окраине Могилева, нашел этот однотомник; стихи поразили и очаровали меня.
На передовой я не раз урывками, с жадностью и восторгом читал этот сборничек, то и дело находя в нем подтверждение своим мыслям и желаниям; многие четверостишия я знал уже наизусть и декламировал их (чаще всего про себя) к месту и не к месту. Но отдаться стихам Есенина безраздельно, в покойной обстановке мне еще не доводилось.
Я начал читать, то заглядывая в книжку, то по памяти; начал с ранних, юношеских стихотворений:
...Ах, поля мои, борозды милые,
Хороши вы в печали своей!
Я люблю эти хижины хилые
С поджиданьем седых матерей.
...Ой ты, Русь, моя родина кроткая,
Лишь к тебе я любовь берегу.
Весела твоя радость короткая
С громкой песней весной на лугу.
Светлая речка в берегах, поросших ивняком, скошенный луг со стожками зеленого сена и молодыми березками на той стороне, золотистые ржи, уходящие к самому горизонту, и даже небо, светло-синее, с перистыми, прозрачно-невесомыми облаками - все до боли напоминало исконную срединную Россию и больше того - подмосковную деревушку, где родилась моя мать и где прошло в основном мое детство. И потому все вокруг было удивительно- созвучно стихам Есенина, его восторженной любви к родному краю, к раздолью полей и лугов, к русской природе и человеку.