Есть вечные философские вопросы, над которыми задумывается человечество. Один из них: "Какое влияние оказывает на человека двоедушное милосердие?" — именно эту проблему поднимает русский советский писатель Виктор Петрович Астафьев.
Размышляя над поставленным вопросом, автор повествует о лейтенанте, Борисе, раненном на передовой и находящимся на лечении в санбате. Во время обхода главный врач с неприязнью и подозрением сказал герою, что тот задержался здесь, а старшая сестра намекнула, что он занимает место в санитарном батальоне. Несмотря на приятное лицо и милосердные глаза, Борис определил её отношение к пациентам — «двоедушное милосердие», ведь она заботится не об исцелении раненных, а об освобождении мест для других. Писатель даёт нам понять: двоедушные люди проявляют милосердие ради выгоды.
Продолжая раскрывать поднятую проблему, Виктор Астафьев обращает внимание на случай, когда главный врач зашёл в палату Бориса и сказал, что направил его на эвакуацию, так как «души и остеомиелиты в полевых условиях не лечат». Этими словами он хотел поддержать солдата, но сделал только хуже, ведь подтвердил своё лицемерие. Читателю становиться ясно: если за милосердием прячется неприязнь или недоверие, то оно наносит моральным ущерб человеку.
Не перестаёшь удивляться тому, с какой убедительностью как первый, так и второй случай позволяют писателю доступно объяснить каким образом двоедушное милосердие влияет на людей.
Позиция автора по поднятой проблеме предельно ясна: о двоедушном милосердии можно говорить тогда, когда делают вид, что проявляют заботу, великодушие, а на самом деле поступают цинично и жестоко.
Безусловно, я согласна с мнением автора и тоже считаю, что поддельное милосердие ранит сильнее, чем пуля, так как калечит не тело, а душу.
К счастью есть примеры истинного милосердия — рассказ Александра Ивановича Куприна «Чудесный доктор», где говорится не о поддельном милосердии, а истинном. Доктор Пирогов помогает семье случайного знакомого: он лечит дочь Мерцаловых, даёт им деньги и спасает семейство от голодной смерти. Позднее сын Мерцаловых старался быть чутким к чужому горю, подобно чудесному доктору. Это произведение запало мне в душу, потому что главный герой — проявил пример великодушия в лучших традициях русского народа и ему несомненно хочется подражать.
Итак, размышляя о проблеме двоедушного милосердия, я прихожу к выводу, что оно недопустимо, даже в малых своих проявлениях, ведь оно травмирует души и наносит раны на сердце, которые тяжелее, чем физические.
– Подзадержались вы у нас, подзадержались…
(2)Борис уловил в голосе врача неприязнь и плохо спрятанное подозрение и услышал угодливое хихиканье санитарки.
(3)– У нас тут не курорт, у нас санбат! (4)У нас каждое место на счету… — напористо заговорила старшая сестра, святоликая женщина с милосердными глазами, так опрометчиво определившая лейтенанту две недели на излечение, а он вот не оправдал её надежд, лежит и лежит себе.
(5)Распятый на казённой койке ранбольной Костяев Борис беспомощно и жалко улыбался. (6)Да-а, выходит, он занимает чьё-то место, понапрасну жрёт чей-то хлеб, дышит чьим-то воздухом, запросто живёт и живёт, тогда как настоящие нужные люди сражаются, умирают за него и за Родину.
(7)Сдерживая занявшуюся ярость, Борис негромко сказал:
– Так выбросьте меня… на помойку.
(8)Сестру, избалованную лестью, властью и мужицким вниманием, передёрнуло.
(9)– Я не хочу вашего двоедушного милосердия! — глядя прямо в надменный лик сестры, отчётливо произнёс Борис и, вовсе уж задушенный яростью, добавил: — Уходите! (10)Иначе я сорву с себя ваши бинты…
(11)– Попробуй! — начала старшая сестра.
(12)– Уходите!..
(13)Врач, умоляюще глядя на старшую сестру, теснил следовавшую за ним челядь.
(14)– Успокойтесь, успокойтесь!..
(15)– Привязать этого героя к койке! (16)Сделать укол! — громко, чтобы слышно было раненым в других палатах, объявила старшая сестра.
(17)«Господи! (18)Это — женщина?!» — чувствуя, как опадает гнев, опустошённо спрашивал себя Борис.
(19)– Вот достукался!.. — проворчал кто-то из раненых. (20)– Через тебя и нам достанется.
(21)С Бориса сдёрнули одеяло. (22)Дежурная сестра наполненным шприцем целилась в него, сжимая в пальцах левой руки смоченную ватку. (23)Лейтенант покорно подставил себя под укол.
(24)– Не надо привязывать. (25)Пожалуйста…
(26)Украдкой прикрыв его одеялом, дежурная громко сказала в приёмной палатке, что всё она исполнила, как велено было. (27)Так-то, мол, оно надёжней. (28)Распустились, понимаешь, эти раненые, спасу нет.
(29)Уже отмякший от укола, слипающимся сознанием Борис отметил: «Да-а, и это тоже женщина!..»
(30)Проснулся он вялый, обессиленный. (31)На улице крапал дождь, цыпушкой поклёвывая палатку. (32)Дальний шум леса слышался, шуршание ползущего по оврагам снега, голос куличишки.
(33)Поздней ночью в палатку завернул врач.
(34)– Не спите? — (35)Убрав полу серой шинели, врач присел на кровать лейтенанта, протёр очки и объявил сухо: – Я назначил вас на эвакуацию. (36)У вас началось обострение. — (37)После долгой паузы он покривил губы в беловатых шрамах. (38)– Ду ши и остеомиелиты в полевых условиях не лечат. — (39)И грустно добавил: – А милосердие, надо вам заметить, всегда двоедушно! (40)На войне особенно!..
(41)Врачу хотелось поговорить, но Борис отчуждённо молчал, дожидаясь, когда он уйдёт. (42)Дождь сгущался, стучал по палатке монотонно, однозвучно, усыпляюще.
(43)– Развезёт дорогу совсем, — вслух подумал врач и встал, горбясь в низкой палатке. (44)– Вот что я вам посоветую: не отдаляться от людей, принимайте мир таким, каков он есть, иначе вас раздавит одиночество. (45)Оно пострашнее войны.
(46)На улице врач постоял. (47)Донесло щелчок фонарика, вздох, и мягкие расползающиеся шаги поглотила ночь.
(48)Совсем хорошо сделалось в палатке, покойно. (49)Дождь и дыхание спящих раненых уплотняли этот покой. (50)Борис смежил глаза, притих в себе.
(51)Жажда жизни рождает неслыханную стойкость — человек может перебороть неволю, голод, увечье, смерть, поднять тяжесть выше сил своих. (52)Но если её нет, тогда всё, тогда, значит, остался от человека мешок с костями. (53)Потому-то и на передовой бывало: даже очень сильные люди вроде бы ни с того ни с сего начинали зарываться в молчание, точно ящерицы в песок, делаться одинокими среди людей. (54)И однажды с обезоруживающей уверенностью объявляли: «А меня скоро убьют». (55)Иные даже и срок определяли — «сегодня или завтра».
(56)И никогда, почти никогда не ошибались.