Вскрики, возгласы, просьбы следовали друг за другом. Ноболее всего внука поразили «настоящие» слезы на лице бабушки: та переживала сон как явь, как настоящее.
Жалко бабушку, и не знает мальчик, что делать. Мать по телефону посоветовала прикрикнуть на старуху, заставить ее замолчать. И готов был Гриша даже ногой топнуть, чтобы «воздействовать на психику», да больно стало за «бабаню», когда она «в тяжкой муке, со слезами» вновь заговорила о хлебных карточках.
Опустившись на колени перед кроватью, мальчик, подобно Марье Болконской, тоже каким-то чудесным образом поддержал разговор и сумел успокоить старуху. А потом еще один похожий эпизод, и еще один. То Грише приходилось играть роль часового и доказывать, что пропуск бабы Дуни неподдельный, то уверять, что и она, и дети ее обязательно будут одеты и обуты. А бабушка действительно успокаивалась и замолкала.
Откуда же взялись у обычного городского мальчишки эти несвойственные ему интонации, убедительные аргументы? Из книги фильмов о войне? Из воспоминаний взрослых? Или же их диктовала собственная душа, сердце, чувствительное к боли другого? А, может быть, сама бабушка, всей своей бескорыстной жизнью сумела передать внуку истинное великодушие? Наверное, так оно и есть.
Вот и получается, что Лев Толстой и Борис Екимов описали сходные ситуации. Мальчишка-подросток взял на себя недетский труд исцеления больной души. Взял он его с полной ответственностью и с осознанием нелегкости этой ноши. И тем самым встал в один ряд с самыми любимыми героями русской литературы: его сверстника¬ми — Петром Гриневым, сберегшим честь смолоду, Петей Ростовым, отдавшим жизнь за Отечество, Алешей Карамазовым, чутко откликнувшимся на беды мира сего.