Третий том романа-эпопеи Л. Н. Толстого «Война и мир» начинается так: «…началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие». Особое место в этих страшных «событиях» занимают взаимоотношения солдат и их командиров. Кто-то считает, что командир должен лишь быть мудрым стратегом, а с бытовыми или психологическими проблемами солдаты должны справляться сами. Но, по мнению других, быть отцом своим солдатам для командира столь же важно. Именно об этом пишет С. П. Антонов. В тексте он размышляет над вопросом: каким должен быть командир на войне?
С. П. Антонов от имени рассказчика повествует о судьбе Черепушкина, «странного» солдата второго взвода: «…мужичишко с мокрыми глазами, плохо заправленный» (предложение 17), «…славился <…> лентяем разговаривал редко, а если и открывал рот, то говорил направо, а глядел налево» (предложение 18), — словом, «пирожок без начинки» (предложение 19). Автор обращает внимание на то, что, казалось бы, люди воюют вместе, должны знать друг друга: судьба роты зависит от каждого ее солдата, — а о Черепушкине могли сказать только, что он «плотник первой руки» (предложение 18). Рассказчик берет «мужичишку» в разведку для проверки свай моста. Однако Черепушкин, который должен был вести себя тихо, «как хряснет обухом топора по свае». На приказы солдат стал отвечать так, словно они для него ничего не значат: «Холодно <…> лежать, товарищ старшина», «…грех убивать живого человека» (предложения 30, 33). Мог ли подумать рассказчик, что что-то подобное случится? Недаром говорят: «Я бы с ним в разведку не пошёл», — чтобы выполнить опасное задание вместе, нужно не только знать умения человека, но и понимать его нутро.
Вернувшись из разведки, старшина побежал докладывать в штаб и по ошибке взял шапку второго разведчика, из которой выпал пропуск во вражеский тыл (предложения 38-43): «Тут весь Черепушкин для меня прояснился» (предложение 45). Среди товарищей солдат второго взвода был как бы отдельно: возможно, даже никто и не знал, откуда он, есть ли у героя семья, во что он верит? От такого человека можно было ожидать чего угодно. Никто даже представить не мог, что, по верованиям Черепушкина, он никого не может убивать, даже врага. Потому часть вины, считает рассказчик, лежит и на тех, кто окружал героя: «Если бы мы раньше всё это про него знали — может быть, и схватили бы его за шиворот» (предложение 68). «На войне от командира не только команда нужна» (предложение 62), — любому человеку нужно, чтобы его понимали, особенно когда он преодолевает трудности. А на войне каждый особенно уязвим, и кто, как не командир, способен поддержать солдата.
Оба примера доказывают, что тяжело тому человеку на войне, на которого никто не обращает внимания, который воюет не вместе со всеми, а один. Такому человеку командир должен в первую очередь помогать.
Сергей Петрович Антонов сопереживает одинокому Черепушкину. Он, поддерживая рассказчика, уверен, что, помоги рота одинокому плотнику, иначе бы могла сложиться его судьба. Командир должен был узнать этого солдата и стать для него наставником. Именно таким, по мнению автора, начальник и должен быть: его обязанность — беречь подчиненных и помогать им справляться с тяготами войны.
Трудно не согласиться с автором. Действительно, как может воевать командир с солдатами, которых совершенно не знает? Неслучайно М. Ю. Лермонтов писал:
Полковник наш рожден был хватом:
Слуга царю, отец солдатам…
Командир должен быть мудрым не только на поле боя, но и в военном быту, должен знать и любить своих «детей». Ведь солдаты неопытны, и только командир способен дать им совет или успокоить перед трудным боем.
В романе-эпопее Л. Н. Толстого «Война и мир» М. И. Кутузов описан как простой человек со своими интересами и слабостями. «...Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам…» — этот военачальник не выше своих подчиненных, а «рядом» с ними: всегда поможет им, выслушает — он пример для своей армии. Такому командиру солдаты всегда верны, с таким командиром солдаты уверены в победе.
Обязанности военачальника во многом схожи с обязанностями отца. Быть командиром — значит нести ответственность не только за свою жизнь. По-настоящему хороший отец знает всё о своих детях, воспитывает их, будучи и ласковым, и строгим, когда это требуется, помогает им. Именно таким и должен быть командир на войне.
Кто бывал в тех местах, тому известно, что возле Новгорода лежит плоская низина, и дорога к нему идет длинной высокой насыпью. Не доходя до города километров пять, дорогу пересекает река под названием Малый Волховец. Комбат, товарищ Алексеенко, говорил, что мост через эту реку построен до войны по его личному проекту, ручался, что по его мосту пройдут любые танки, и брался нарисовать схему пролетного строения и проставить все размеры. Конечно, мы удивлялись, как он помнит размеры, но толку от них никакого не было: летчики говорили, что моста нет и над рекой торчат только остатки свай.
Однако высшему командованию было интересно, чтобы дорога стала бесперебойно действовать сразу, как только враг будет выбит из Новгорода, и комбат, товарищ Алексеенко, получил задание подготовиться к срочному восстановлению моста. Конечно, к самой реке мы не могли подобраться, поскольку тогда она была еще по ту сторону фронта, но кое-какую работу проводить стали. Начали, например, валить лес, ковать скобы, ошкурять бревна, пилить доски — и все это вывозить к дороге с тем расчетом, чтобы как только врага отгонят — сразу ехать на место с готовым материалом. Мы, значит, валим лес, а товарищ Алексеенко составляет чертежи, согласно которым должен выкладываться мост. Один раз, перед Новым, помню, сорок четвертым годом захожу в штаб, слышу, товарищ Алексеенко говорит: «Дорого бы я дал, чтобы узнать, что там торчат за сваи. Если они нетреснутые и не качаются, мы бы, говорит, раза в два быстрей поставили мост». «Конечно, товарищ комбат, — говорит наш командир роты, — если старые сваи крепкие, мы бы их нарастили — и делу конец. Об опорах бы вопрос отпал». «Правильно, — говорит комбат, — мы бы, никого не дожидаясь, собрали мост здесь. И по первой команде перевезли бы его на место в разобранном виде».
Вспомнил я тут, как служил в разведке в Финскую кампанию, и попросил разрешения сходить проверить сваи. «Как же ты пойдешь, Степан Иванович? — сказал комбат, — там же фашисты». Я объяснил, что никаких фашистов возле самой дороги нет; в основном они все, конечно, сидят по дзотам и землянкам, поскольку холодное время, и и если угадать туда, например, в рождественскую ночь, когда они перепьются и потеряют бдительность, — все будет в порядке.
Долго не соглашался товарищ Алексеенко на мое предложение, но, видно, сильно ему хотелось знать, что там за сваи, потому что, наконец, командир роты и уговорил его; поставил он условие, чтобы взял я с собой солдата, понимающего мостовое дело, и пожелал успеха.
Мы не стали терять времени даром. Построили роту. Командир объяснил задачу и велел сделать шаг вперед, кто хочет добровольно пойти со мной на выполнение задания. Из строя шагнули человек пять-шесть. Глянул я на них и удивился. Конечно, не тому удивился, что мало вышло: у нас никогда не было, как в кино показывают, что вся часть делает шаг вперед. Это понятно: часть нестроевая, народ, в основном, собран пожилой, женатый, по каждому детишки дома плачут. А удивился я тому, что из строя вышел человек, от которого никто такой прыти не ожидал, — вышел солдат второго взвода Черпушкин. Щуплый такой мужичишко с мокрыми глазами, плохо заправленный — вышел и стоит, в землю смотрит. Было известно, что родом он с Алтая, работал там дорожным мастером. На передовой воевал недолго: ранило его осколком авиабомбы. Вылечили его, конечно, и месяца два назад прислали к нам. Плотник он был первой руки, но славился у нас лентяем, разговаривал редко, а если и открывал рот, то говорил направо, а глядел налево. И разговоры его были пустые: все больше про харч — почему в строевых частях кормят лучше, почему у нас каждый день каша-блондинка, и прочее, вроде этого. Ужасно, между прочим, боялся самолетов, а вечером, когда ложились спать, накрывался с головой шинелью и шептал какие-то стихи. Ребята в глаза смеялись над ним, а он хоть бы что: молчит и хлопает мокрыми веками. Не мог я понять этого человека — так, какой-то пирожок без начинки. Вот он и вышел вперед. Солдаты закивали, стали тихонько толкать друг друга локтями, ухмыляются между собой — вот, дескать, какое среди нас явление существует.