Что лежит в основе эстетического и этического воспитания? Один пример. Подавляющее большинство людей, особенно молодых, без запинки ответят вам на три вопроса

Один пример. Подавляющее большинство людей, особенно молодых, без запинки ответят вам на три вопроса:

Самый гениальный поэт? Пушкин.

Самый гениальный полководец? Суворов.

Самый известный государь? Петр Великий.

А в моей молодости горожанин на первый вопрос отвечал: кто–то — Лермонтов, кто–то — Некрасов, кто–то — Блок. На второй, соответственно, могли ответить — Румянцев, Скобелев или Кутузов. На третий непременно упомянули бы Александра Второго или Екатерину Великую. Нас с детства приучали сравнивать и вовремя знакомили со всем спектром выдающихся людей России.

Помню, при мне родители громко восхищались прочитанным стихотворением, репродукцией картины или подвигами героев русской истории. И тут же объясняли, почему то или иное вызывает у них восхищение. И я впитывал в себя способность восхищаться деяниями предков или громоподобными “Скифами” Блока, картиной “Утро стрелецкой казни” или, скажем, романсом Чайковского, который отец исполнял на гитаре. Этическое воспитание достигалось довольно просто: примером. Мои родители никогда не повышали голоса, не выясняли отношений при детях, не употребляли не только матерщины, но и просто грубых слов. Пройдя четыре войны, мой отец никогда не “выражался”, как это тогда называлось, а мама не выносила даже слова “дурак” и очень огорчалась, когда я приносил его с улицы.

Воспитание — кристально чистый родничок души человеческой. Он настолько робко начинает журчать в ребенке, что его очень легко отравить грязью, а то и навсегда заглушить. И — глушат. Попойками в семье с малыми детьми, которые впитывают в себя всё, как губка: не потому ли у нас столько пьяниц? Громкими ссорами родителей: не потому ли у нас так много разводов и неустроенных семей? Похабщиной, а то и матерщиной, которой приправляют пьянки в семьях: не потому ли у нас кроют матом даже генералы, столь любящие рассуждать об офицерской чести? И, наконец, драками в семье, когда на глазах у детей не только поносят мать непотребными словами, но и поднимают на нее руку: не потому ли у нас господствует стойкое неуважение к женщине? Ведь всё — всё решительно! — закладывается тогда, когда родители полагают, что их дитя еще ничего не понимает. Да, не понимает, но услышанное и увиденное отпечатывается в цепкой детской памяти на всю жизнь. Решающим в системе дворянского воспитания было, пожалуй, воспитание воли. Это достигалось разными способами, но разные способы применялись едва ли не ежедневно. И поскольку я, выросший в потомственной офицерской семье, прошел этот курс, позволю себе сослаться на примеры из моего далекого детства.

Я вырос на запретах, на табу. Мне запрещалось практически всё, за исключением чтения, которое я освоил лет в шесть, что ли. Я должен был спрашивать разрешения идти гулять, мне категорически запрещалось что бы то ни было брать без спросу, что бы то ни было есть в промежутках между завтраком и обедом, обедом и ужином. Я обязан был стелить собственную постель, когда стал чуточку ее повыше, накрывать на стол для всей семьи и убирать со стола после еды. С семи лет я уже носил дрова — сначала по одному полешку, а с девяти на меня возложили обязанность топить печь. С десяти отец стал приучать меня колоть дрова, а когда я овладел этим мастерством, ежедневно давал мне урок, сколько переколоть дровишек. Только после этого разрешалось играть с ребятами.

Строгий режим неукоснительно соблюдался в нашей семье. Я вставал в семь утра и обязан был ложиться ровно в половине десятого. Завтракали, обедали и ужинали мы в одно и то же время, даже если отец задерживался на службе. Существовали и иные запреты, но я как–то втянулся и, к слову сказать, в армии мне было легко и просто. Дисциплина в ней оказалась для меня мягче, чем дома, а строевой и Уставом я был обучен отцом еще в детстве. Он мечтал воспитать из меня офицера и поначалу играл в шагистику и караульную службу, а потом я и сам привык к армейским порядкам, которые мне даже нравились.

Офицера из меня, правда, не вышло, несмотря на то, что я закончил Бронетанковую академию в двадцать три года. Меня увлекала моя работа — я испытывал боевые машины — но я не мог примириться с расхлябанностью гарнизонного быта, а потому и сбежал из армии на вольные хлеба при первой же возможности. Я глубоко благодарен отцу за его строгую и продуманную педагогику. Он научил меня рассчитывать время, трудиться каждый день и жить строго по режиму. Я и сейчас живу “по расписанию”, и мне это очень помогает. В меня вложен добрый запас воли, я не жду вдохновения, я просто работаю каждый день. Мне кажется, так и надо жить. Еще в детстве мне разъяснили: жить — не значит существовать, жить — значит отдавать свой долг. Долг тем, кто помог тебе стать человеком. Родителям, друзьям, учителям, а в целом — всему народу. Только и всего.