Какой поступок можно считать военным подвигом? Что движет людьми, совершающими самоотверженные подвиги в ходе военных действий? Именно этими вопросами задается в приведенном фрагменте.
В. А. Каверин. В своем тексте он поднимает проблему человеческого подвига в тяжелые годы войны.
Раскрывая проблему, автор рассказывает о тяжело раненном разведчике Пете Данилове, "любимце всего полка, талантливом и умном парне, писавшем стихи". Молодой человек ранен "в грудь навылет", что означает, что он, к сожалению, вряд ли выживет. Осознавая это, Петя, совершает подвиг, жертвуя собой, — он остается у пулемета, чтобы его товарищ мог добраться до орудия и уничтожить немецкий расчет. Между пулеметными очередями Петя звонко, словно бросая вызов фашистам, читает стихи. Автор демонстрирует, что, даже находясь в тяжелом состоянии из-за раны, герой борется за то, чтобы не позволить немцам и далее отнимать жизни его соотечественников, и именно любовь к Родине, к своим погибшим товарищам, также ненависть к врагу толкают его на этот подвиг.
Продолжая выраженную мысль о том, что подвигом является добровольное самопожертвование, совершенное во имя Родины, Каверин даёт характеристику и другому герою, Льву Никольскому, который совсем недавно защищал свою диссертацию, будучи кандидатом филологических наук. Так автор показывает, что война разрушила жизнь героя. Поступок Льва также можно назвать подвигом, ведь осознавая риск того, что его схватят немцы, он всё же пробирается к орудию и убивает "сразу же человек двадцать" немцев. Он сражается за Петю и других погибших товарищей, "за ограбленных женщин и детей", "за горе каждой семьи". Им тоже движет жажда наказать врага за его злодеяния и тем самым защитить от него своих соотечественников.
Оба примера дополняют друг друга и доказывают, что подвигом можно назвать не только самопожертвование, но и совершение отважного поступка с полным осознанием риска, а также, что людьми, совершающими подвиги на войне движет не только ненависть к врагу, но и любовь к соотечественникам.
Автор считает, что каждый рядовой солдат способен совершить на войне подвиг, потому что стремление защитить свою семью и Родину придает человеку смелости и решительности. Подвигом Каверин считает самоотверженный поступок, совершенный во имя благой цели.
Я солидарна с автором и считаю, что отважные действия на войне, на которые человека побуждает любовь к своим близким и к соотечесвенникам, несомненно, считаются подвигом. В одном из произведений Каверина рассказывается о разведчиках Корневе и Тумике, направленных взорвать вражескую батарею. Эта операция предполагала и их собственную гибель. Однако один из товарищей остается выполнить приказ в одиночку, чтобы другой мог живым вернуться к семье. Этот поступок, разумеется, можно назвать подвигом.
Таким образом, подвигом на войне считается самоотверженный поступок, на который человека побуждает стремление защитить любимых людей от врага.
Почти невозможно было представить себе, что лишь неделю назад он защищал диссертацию на тему «Древнейшие сказания европейских народов». А теперь?.. Мёртвое, взрытое снарядами поле лежало перед ним, земля, на которой был посеян и взошёл хлеб, а потом сгорел и был развеян по ветру вместе с пороховым дымом, земля, на которой было сделано всё, чтобы человек не мог на ней существовать. По одну сторону этого куска земли лежали, спрятавшись за глинистыми буграми, гитлеровцы, пришедшие в чужую, далёкую страну по приказу своего фюрера, уничтожающие, сжигающие всё на своем пути. Неподалёку от них, по эту сторону мёртвого ржаного поля, лежал только один — кандидат филологических наук младший лейтенант Лев Никольский. Он был окружён и по всем правилам войны должен был положить оружие и сдаться в плен победителям. Но он не считал себя побеждённым: пулемёт ещё работал, а если бы он замолчал, в ход пошли бы винтовка и гранаты. Впрочем, он был не один. Двенадцать мёртвых товарищей, которые ещё вчера вместе с ним защищали этот голый кусок земли с одинокой берёзой, лежали вдоль траншеи. (Ю)Тринадцатый оказался живым. Это был разведчик Петя Данилов, любимец всего полка, талантливый и умный парень, писавший стихи и читавший их вслух в самые горячие минуты боя. Теперь он лежал, раненный в грудь навылет, и смотрел в небо, осеннее, но ясное, с редкими, освещёнными снизу облаками. Берёза вздрагивала от выстрелов, и жёлтые листья время от времени падали на раненого. 0дин лист упал Пете на лицо, но Петя не смахнул его, не пошевелился. В одну из редких пауз тишины Никольский подполз к Пете и, смахнув лист, взял его за руку. Ну как ты, а? Ничего, — чуть слышно ответил Петя, — дышать трудно. Послушай... — он помолчал, потом стал с трудом вынимать из кармана гимнастёрки бумаги. Тут мои стихи остались, пошли их вместе с письмом, ладно? Должно быть, не больше пяти минут он провёл с Петей, а уж немцы, воспользовавшись тем, что пулемёт замолчал, намного продвинулись к траншее. Никольский дал очередь, другую — они залегли. Потом снова стали приближаться, прячась между редкими пучками ржи, торчавшей в поле. Плохо было то, что слева, метрах в двухстах от берёзы, стояло орудие. Правда, оно стреляло не по траншее, а в глубину, туда, где на горизонте были видны тёмные, ещё дымящиеся развалины сгоревшей деревни. Но в любую минуту оно могло ударить и по траншее, которую защищало подразделение, состоящее из двенадцати убитых, одного серьёзно раненного и одного живого. Эх, подобраться бы к этому орудию! И тропка была — вот там, где за выходами взрытой бурой земли начиналось болотце с высокой травой. Но нечего было и думать! Он понимал, что немцы захватят траншею, едва только замолчит пулемёт... Никольский прислушался, и в первый раз его сердце дрогнуло, и он крепко сжал зубы, глаза, всё лицо, чтобы справиться с невольным волнением. Петя читал стихи, он бредил, но голос был ясный, звонкий: Есть улица в нашей столице, Есть домик, и в домике том Ты пятую ночь в огневице Лежишь на одре роковом... Петя читал, закрыв глаза, и каждое слово доносилось отчетливо и плавно. У него было потемневшее страшное лицо, когда, сунув в кружку с водой руку, он начал водить ею по лицу, по глазам. Потом вылил воду на голову и, тяжело опершись на Никольского, пополз к пулемёту. Есть! Иди, — сказал он, схватившись за ручки пулемёта... Пробираясь по тропке к болотцу, Никольский услышал звонкий Петин голос, читавший стихи между пулемётными очередями: Не снятся ль тебе наши встречи На улице, в жуткий мороз, Иль наши любовные речи И ласки, и ласки до слёз? Втянув голову в плечи, он мягко опустился в траву и бесшумно пополз, скорее угадывая, чем видя чуть примятую, пересекавшую болото тропинку. Он подобрался к орудию сзади и некоторое время лежал, слушая, как немцы разговаривали резкими уверенными голосами. Он ждал, когда весь расчёт соберётся возле орудия... Немцы, занявшие траншею, были захвачены врасплох, и первым снарядом из уже заряженного орудия Никольский убил сразу же человек двадцать.? За стихи, которые Петя читал между пулемётными очередями! За дымящиеся развалины сожжённой деревни! За ограбленных женщин и детей, бродящих по лесам без крова и пищи. За горе каждой семьи, за разлуку с близкими, за Аню с маленьким сыном, которых он, может быть, больше никогда не увидит...