Как люди могут проявить себя на войне? Я лежал у окна спиной к движенью. Уходящая местность открывалась передо мной, и поэтому я увидел эти три танка

Я лежал у окна спиной к движенью. Уходящая местность открывалась передо мной, и поэтому я увидел эти три танка, когда мы уже прошли мимо них. Ничего особенного, средние танки! Открыв люки, танкисты смотрели на нас. Они были без шлемов, и мы приняли их за своих. Потом люки закрылись, и это была последняя минута, когда еще невозможно было предположить, что по санитарному эшелону, в котором находилось, вероятно, не меньше тысячи раненых, другие, здоровые люди могут стрелять из пушек.
Но именно это и произошло. С железным скрежетом сдвинулись вагоны, меня подбросило, и я невольно застонал, навалившись на раненую ногу. Я видел через окно, как первые раненые, выскочив из теплушек, бежали и падали, потому что танки стреляли по ним шрапнелью. Но все же мы сползли кое‐как с наших коек, и толпа раненых вынесла нас. Никогда не забуду чувства, с необычайной силой охватившего меня, когда, преодолевая мучительную боль, я спустился с лесенки и лег под вагон. Другие бежали и падали с криком, а я сидел под вагоном, беспомощный, томящийся от бешенства и боли. Две санитарки помогли мне выбраться, я просил их оставить меня, у меня был пистолет и живым я бы врагу не сдался. Но они унесли меня в низину. По дороге к нам присоединились двое легко раненных бойцов, Ромашов. Я послал этих двух бойцов в разведку, и, вернувшись, они доложили, что на разных направлениях стоит до сорока машин, причем откуда‐то взялись уже и походные кухни. Очевидно, танки, обстрелявшие наш эшелон, принадлежали к большому десанту.
‐ Уйти, конечно, можно. Но, поскольку капитан не может самостоятельно двигаться, лучше воспользоваться дрезиной. Дрезину они нашли под насыпью у разъезда. И пошли устанавливать ее на рельсы. Уходя, одна из девушек сунула мне под голову свой заплечный мешок. Очевидно, в мешке были сухари ‐ что‐то хрустнуло, когда я кулаком подбил мешок повыше. Ромашов стал ныть, что он умирает от голода, но я прикрикнул на него, и он замолчал. Мы ждали и ждали без конца.
‐ Они не вернутся, ‐ нервно сказал он. ‐ Они бросили нас.
Вообще говоря, плохо было дело! Уже первые сумерки, крадучись, стали пробираться в рощу, а девушки не возвращались. Разумеется, я и мысли не допускал, что они могли уехать на дрезине без нас, как это подло предполагал Ромашов. Пока лучше было не думать, что они не вернутся. Лежа на спине, я смотрел в небо, которое все темнело и уходило от меня среди трепещущих жидких осин. Я открыл глаза. Освещенный первыми лучами солнца, туман лениво бродил между деревьями. У меня было мокрое лицо, мокрые руки. Ромашов сидел поодаль в прежней сонно‐равнодушной позе. Все, кажется, было, как прежде, но все было уже совершенно другим.
Он не смотрел на меня. Потом посмотрел ‐ искоса, очень быстро, и я сразу понял, почему мне так неудобно лежать. Он вытащил из‐под моей головы мешок с сухарями. Кроме того, он вытащил флягу с водой и пистолет.
Кровь бросилась мне в лицо. Он вытащил пистолет!
‐ Сейчас же верни оружие, болван! ‐ сказал я спокойно. Он промолчал.
‐ Ну!
‐ Ты все равно умрешь, ‐ сказал он торопливо. ‐ Тебе не нужно оружия.
‐ Умру я или нет, это уж мое дело. Но ты мне верни пистолет, если не хочешь попасть под полевой суд. Понятно?
Он стал коротко, быстро дышать.
‐ Какой там полевой суд! Мы одни, и никто ничего не узнает. В сущности, тебя уже давно нет. О том, что ты еще жив, ничего неизвестно.
Теперь он в упор смотрел на меня. Он собрал мешки. И через пять минут уже среди далёких осин мелькала его сутулая фигура.
Оставить меня одного, голодного и безоружного, тяжело раненного, в лесу, в двух шагах от расположения немецкого десанта ‐ это было вполне равносильно убийству, а может быть, даже хуже убийства. (Каверин В.А.)

Вениами́н Алекса́ндрович Каве́рин — русский советский писатель, драматург и сценарист.