(1) Но летом сорок четвертого года, когда прямо перед носом зачехленной уже, готовой к переезду батареи выскочили немецкие танки, Гуськова ранило совсем не легонько.
(2) Почти сутки он не приходил в себя.
(3) А когда очнулся и поверил, что будет жить, утешился: всё, отвоевался.
(4) Теперь пусть воюют другие.
(5) С него хватит, он свою долю прошел сполна.
(6) Скоро ему не поправиться, а после, когда встанет на ноги, должны отпустить домой.
(7) Все - плохо ли, хорошо ли, но уцелел.
(8) Без малого три месяца провалялся Андрей Гуськов в новосибирском госпитале.
(9) Грудь, из которой дважды доставали осколки, долго не закрывалась, не заживала.
(10) Из дому, поддерживая, прислали посылку, потом другую.
(11) Настена просилась приехать, но он рассудил, что ехать и тратиться на дорогу незачем.
(12) Всё равно скоро нагрянет сам.
(13) Солдаты, которые лежали в палате по соседству, поддерживали его в этой уверенности; раненые заранее знали, кому после госпиталя ехать домой подчистую, кому на побывку, кому возвращаться на фронт.
(14) Дней на десять отпустят, - определили Гуськову, - не меньше.
(15) - Ждите.
(16) Жди, Настена!
(17) Он теперь и поверить не мог, что когда-то по пустякам обижал её: во всём свете не было для него бабы лучше, чем Настена.
(18) Вернётся, и заживут они, - знал бы кто, как они заживут!
(19) После войны наступит другой свет и другой мир для всех, для всех, а для них - особенно.
(20) Ничего они до войны не понимали, жили, не ценя, не любя друг друга, - разве так можно?!
(21) Но в ноябре, когда подошло время выписки, время, которого с таким нетерпением он ждал и ради которого чуть ли не лизал свои раны, его оглушили: в часть.
(22) Не домой, а в часть.
(23) Он настолько был уверен, что поедет домой, что долго ничего не мог сообразить, решив, что произошла ошибка, потом побежал по врачам, стал доказывать, горячиться, кричать.
(24) Его не хотели слушать.
(25) Можешь воевать - и точка.
(26) Его выпроводили из госпиталя, натянув обмундирование и сунув в руки солдатскую книжку и продаттестат.
(27) Топай, Андрей Гуськов, догоняй свою батарею, война не кончилась.
(28) Война продолжалась.
(29) Он боялся ехать на фронт, но больше этой боязни были обида и злость на все то, что возвращало его обратно на войну, не дав побывать дома.
(30) Всего себя, до последней капли и до последней мысли, он приготовил для встречи с родными - с отцом, матерью, Настеной, - этим и жил, этим выздоравливал и дышал, только это одно и знал.
(31) Нельзя на полном скаку заворачивать назад сломаешься.
(32) Нельзя перепрыгнуть через самого себя.
(33) Как же обратно, снова под пули, под смерть, когда рядом, в своей уже стороне, в Сибири?!
(34) Разве это правильно, справедливо?
(35) Ему бы только один-единственный денек побывать дома, унять душу - тогда он опять готов на что угодно.
(36) Неужели действительно обратно?
(37) Рядом ведь, совсем рядом.
(38) Плюнуть на все и поехать.
(39) Самому взять то, что отняли.
(40) Самовольничали, бывало, он слышал, и ничего, сходило.
(41) А ну как не сойдет?
(42) А не сойдёт - туда ему и дорога.
(43) Он не железный: больше трех лет война - сколько можно!
(44) Но, проехав до Иркутска больше трех суток, Гуськов не на шутку перепугался.
(45) Если двигаться дальше - дня тоже не хватит.
(46) И двух не хватит зима.
(47) А возвращаться с полдороги - зачем тогда затевал все это, зачем изводился, рисковал, настырничал, кому что хотел доказать?
(48) Да и не поздно ли возвращаться?
(49) Гуськов вспомнил показательный расстрел, который ему довелось видеть весной сорок второго года, когда он только что пришел в разведку.
(50) На большой, как поле, поляне выстроили полк и вывели двоих: одного - самострела с подвязанной рукой, уже пожившего, лет сорока, мужика, и второго - совсем ещё мальчишку.
(51) Этот тоже захотел сбегать домой, в свою деревню, до которой было, рассказывали, верст пятьдесят.
(52) Всего пятьдесят верст.
(53) А он вон откуда метнулся.
(54) Нет, не простят, даже штрафбатом не отделаться.
(55) Он не мальчишка, должен был понимать, на что идёт.
(56) Вспомнил еще он, с какой ненавистью и брезгливостью смотрели солдаты на самострела.
(57) Мальчишку жалели, его - нет.
(58) "Шкура! - говорили.
(59) - Ну и шкура!
(60) Всех хотел перехитрить".
(61) А он, Гуськов, чем лучше других?
(62) Почему они должны воевать, а он кататься туда-обратно - вот как рассудят, вот что поставят ему в вину.
(63) На войне человек не волен распоряжаться собой, а он распорядился, и по головке его за это, ясное дело, не погладят.
(64) Наконец в одну из крещенских ночей добрался он до Атамановки, остановился перед её верхним краем и усталым, изможденным от снега взглядом окинул расходящиеся на две стороны белые крыши домов.
(65) Никаких чувств от встречи с родной деревней он не испытывал - не в состоянии был испытать.
(66) Постояв немного, он спустился к Ангаре и по льду, не видя из-под яра деревни, добрёл до своей бани.
(67) Там, едва притворив за собой дверцу, он упал навзничь на пол и долго лежал неподвижно, как мертвец.
(68) Под утро, еле волоча ноги, он поплелся на другую сторону Ангары.
(69) На плече он тащил лыжи, за поясом у него болтался топор.
(70) Укрылся Андрей Гуськов в Андреевском, в старом зимовье возле речки.
(71) Расшурудил давно не троганную печку, вскипятил в манерке чаю и впервые за много волчьих дней согрелся.
(72) Через полчаса его вдруг стало сильно трясти, он видел по рукам и ногам, как ходит весь ходуном, - то ли тело, долго не знавшее тепла, набрало его сразу чересчур много, то ли сказывалось нервное напряжение, постоянное ожидание вот этого мига, когда можно будет наконец расслабиться, не остря каждую минуту глаза и уши, и отдохнуть.
(73) Ещё в Иркутске, прикидывая, где ему возле Атамановки приткнуться, он выбрал именно эту зимовейку.
(74) Стоит она как нельзя лучше, в глубоком, загнутом за гору распадке, откуда не подняться дыму, топи хоть круглые сутки.
(75) Кроме того, рядом, в двух шагах, речка, и по наледи сюда можно добираться, не оставляя следа.
(76) Ничего не поделаешь, теперь приходилось думать прежде всего об этом.
(77) Удобно, конечно, что за Ангарой, сюда и в прежние годы мало кто заглядывая, а сейчас и подавно никто не полезет.
(78) Даже для бакенщика за островом не было работы: пароходы ходили по широкому, правому рукаву.
(79) Настена помнила, что Андрей должен теперь находиться в верхнем зимовье, но не знала, что делать с лодкой: или спускаться и прятать её в речке, или оставить напротив острова под берегом - с той стороны не увидать, а на этой, если кто появится, все равно не скрыть.
(80) Так что лучше и не прятать.
(81) Мало ли для чего потребовалось ей за Ангару!
(82) Нарезать вот талины свекру на плетенье, а тальники здесь самые богатые.
(83) Михеич же как-то обмолвился, что неплохо бы сплавать на остров за прутьями - правда, на остров, не дальше, но это почти одно и то же.
(84) Михеичу она скажет, что нарезала на острове, он удивится, а возразить нечем: и верно, сам подсказал, а она услужила.
(85) Да и что ему возражать, если сделала доброе дело - везде ей чудятся недоверие, подгляд, даже там, где их нет.
(86) Но на этот раз подгляд, оказывается, был.
(87) Едва Настена, переплыв, вытащила нос лодки на сухое и, вскользь осмотревшись вокруг, стала подниматься на невысокий берег, из кустов, густо нависших над водой справа, вышел человек.
(88) Настена не заметила, как он вышел, она услышала лишь шуршание гальки сзади и, испуганно обернувшись, увидела его, склонившегося над лодкой и сильными рывками подвигавшего её на каменишник.
(89) Настена вскрикнула.
(90) - Что же ты её так оставляешь?
(91) - Унесёт, - сказал он и, пригибаясь, пошёл к ней.
(92) Это был Андрей.
(93) Настена кинулась к нему с оборвавшимся от испуга и радости сердцем, вздрагивая крупной дрожью и приохивая, но он не дал себя обнять, а повёл скорей за кусты, где их не видно было с Ангары, и там обнял сам, крепко сжав в руках, тяжело дыша и заглядывая в лицо.
(94) - А я знал, что ты сегодня будешь, с утра знал, - щурясь оттого, что так близко видит её, бормотал он быстрыми выдыхами.
(95) - Услышал утром голоса на протоке и узнал тебя.
(96) Догадался, что приплывешь.
(97) И весь день караулил.
(98) Потом вижу: гребёшь.
(99) Он прижал её к себе ещё крепче.
(100) - Тише ты, медведь, - оттолкнулась она и выпятила живот.
(101) - Раздавишь.
(102) Не видишь, что ли?
(103) - Есть? - пьянея уже этой радостью, коротко спросил он.
(104) - Каши, думаешь, наелась?
(105) Он неумело, отвыкнув, с отрывистым гулом засмеялся и осторожно, проверяя упругость живота, ощупал его широкой, разлапистой ладонью.
(106) Настене было приятно это прикосновение, она глубоко и ласково вздохнула.
(107) - Ниче ещё непонятно, - сказал он.
(108) - Ну уж, непонятно...
(109) Она взяла его ладонь и приставила туда, где начинал бугриться, уже чем-то упираясь, ребёнок.
(110) - Понятно?
(111) - Вроде че-то есть.
(112) - Вроде...
(113) Сам ты вроде.
(114) Ещё как есть.
(115) Я уж знаю: это парнишка.
(116) - Знаю, - хмыкнул он.
(117) - Откуда ты знаешь?
(118) - Спорим на девчонку, что парнишка?
(119) - Роди сперва этого.
(120) - Рожу.
(121) Че ж не родить?
(122) Ещё не бывало такого, чтоб там оставался.
(123) Настену самое же и распотешили эти слова, она рассмеялась.
(124) Но, вглядевшись как следует в Андрея, она остыла, и все её счастливое возбуждение от неожиданно скорой, раньше назначенного времени встречи с ним стало меркнуть.
(125) Лицо его сильно заострилось и высохло, даже сквозь бороду видно было, как обвисли на нем щеки.
(126) Глаза застыли и смотрели из глубины с пристальной мукой.
(127) Борода казалась уже и не черной, а грязно-пегой, завитки на ней делали ее и того более неряшливой.
(128) Голову он держал, подав вперед, словно постоянно всматриваясь или вслушиваясь во что-то перед собой, - так оно скорей всего и было.
(129) Волосы на голове он недавно подбирал и остриг на ощупь, они висели неровными лохмами.
(130) Глаза, больше всего Настену напугали глаза: так они изменились с последней встречи, настолько зашлись тоской и потеряли всякое выражение, кроме внимания...
(131) Андрей заметил, с каким страданием она смотрит на него, и дернулся: - Не нравлюсь, что ли?
(132) - Андрей...
(133) - Настена ткнулась ему лицом в грудь, чтобы не отвечать, и оттуда, от груди, зашептала удушливо то, что считала самым важным: - Андрей, ты не знаешь ещё: кончилась война.
(134) - Знаю, - спокойно сказал он.
(135) Настена отшатнулась от него: - Как знаешь?
(136) Кто сказал? - Слышал ваш салют.
(137) - А-а, стреляли... ага.
(138) - У меня теперь глаза и уши такие стали... дале-о-ко вижу и слышу.
(139) - То ли он отводил разговор, то ли действительно решил похвалиться.
(140) - Самому себе завидно.
(141) Утром вы ещё по большой Ангаре греблись, а я уж знал: плывут.
(142) И вон откуда, с горы, от зимовья, услыхал.
(143) А как на протоку вышли, и тебя определил.
(144) - А я тебе ничего почти и не смогла привезти, - медленно и отчужденно, думая о другом, сказала Настена.
(145) - Так, хлеба маленько да яичек.
(146) Боялась, чтоб не заметили.
(147) - Мне и не надо.
(148) Теперь проживу, тайга накормит.
(149) Мне только сетку надо, Настена.
(150) Мошка вот-вот загудит.
(151) Заест она меня без сетки.
(152) - Сетку...
(153) И правда, как я забыла про сетку?
(154) - Привезешь в другой раз.
(155) - Привезу...
(156) Она стала думать о том, где взять сетку.
(157) Его, Андрея, старую из конского волоса, давно истрепали, а лишней в доме не было.
(158) Надо где-то найти: мошка хуже лютого зверя, а здесь он, мужик, один, вся мошка кинется на него.
(159) Они все ещё стояли, топчась друг возле друга, рядом с молоденькими, одного с ними роста, распускающимися березками.
(160) Листочки на них уже распрямились из трубочек, но были маленькие, бледные под солнцем, с глубокими бороздками.
(161) В просветах между березками виднелась Ангара.
(162) Деревню скрывал остров; солнце, склоняясь, било туда косым упором.
(163) Берег здесь был широкий и красивый - в черемухе, в березе, раскиданными там и сям по луговине, чуть заметно покатый к воде и молчаливый, словно затаившийся или необжитый.
(164) В траве хлопотали какие-то маленькие, но безголосые птички с полосатыми, как у бурундуков, спинками и высокими головками.
(165) Лишь издали, но с этого же берега, давно и нудно напрашивалась на гадание кукушка.
(166) Настену ещё на реке подмывало погадать, побоялась, теперь бы уж насчитала лет с двести - живи не хочу.
(167) - Ну, в зимовье пойдём, нет? - спросил, оглядываясь почему-то, Андрей.
(168) - Далеко, поди, - замялась Настена.
(169) - Лодку брошу... не угнал бы кто.
(170) - Кому здесь...
(171) Настена спустилась к лодке и взяла в носу узелок с едой.
(172) Но в зимовье они всё же не пошли; подыскали место, где устроиться, наткнулись они на глухую круглую полянку, перечерченную пополам белой и твердой, как кость, колодиной, на которой и уселись.
(173) Настена подала Андрею узелок; Андрей, глядя куда-то вдаль, неторопливо развязал его, но, увидав хлеб, не смог сдержать нетерпения и впился в него зубами.
(174) Настена старалась не смотреть, с какой жадностью он ест, и сползла с колодины на землю, удобно вытянув задеревеневшие в лодке ноги, но нет-нет да поднимала голову и украдкой косилась на Андрея, удивляясь, поражаясь уже и не ему, и не голоду его, а тому, что этот оборванный, запущенный мужик, выколупывающий сейчас из бороды хлебные крошки, и есть тот, о ком она не спала ночей и к кому стремилась из всех своих сил.
(175) Господи, как же чувства человеческие капризны и смутливы!
(176) До чего они требовательны и изменчивы!
(177) К нему ли, к этому ли человеку, она плыла, о нём ли страдала, он ли получил над ней страшную и желанную власть?
(178) Не верится.
(179) Но Настена остановила себя: а не так ли и он спрашивал, впервые увидев её после фронта: к кому бежал? ради кого наломал дров?
(180) А ему ведь было не Ангару переплыть - почище.
(181) И тоскливо, безысходно сжалось сердце: ничего не знает о себе человек.
(182) И сам себе он не верит, и сам себя боится.
(В. Г. Распутин)